На фото из фондов Библиотеки-музея В.П. Астафьева: верстка, машинописный текст, разброшюрованные листы с редакторскими и авторскими правками – подготовка к печати 3-го тома Полного собрания сочинений 1997-98 годов (в этот том вошла повесть «Пастух и пастушка»).

Ровно 55 лет назад, в 1971 году, в августовском номере журнала «Новый мир», впервые была напечатана повесть В.П. Астафьева «Пастух и пастушка». Отдельной книгой произведение вышло через два года в Пермском книжном издательстве.

Сам Виктор Петрович в комментариях к 3-му тому Полного собрания сочинений 1997-98 годов назвал «Пастуха и пастушку» самым любимым своим детищем.

А дети – это навсегда. С ними не прощаются, выпустив в жизнь. Так произошло и с астафьевским творением.

Рассказываем о нем в рубрике «Астафьевская дата»

Немного истории

Под журнальным вариантом «Пастуха и пастушки» Астафьев поставил даты – 1967-1971. Это годы как работы над повестью, так и попыток издать ее. В очерке «Крик сердца (творческий облик Виктора Астафьева)» доктор филологических наук Н.Л. Лейдерман отмечает, что произведение «несколько лет «выдерживали» в журнале «Наш современник» – и это при том, что Астафьев входил в его редколлегию (до этого рукопись уже отклонили «Звезда» и «Знамя»). Ученый связывает это с «непривычным для советской литературы изображением Отечественной войны». Сам Астафьев в комментариях к Полному собранию сочинений конкретно об этой причине не пишет, хотя и подчеркивает, что «повесть легла на стол» не на год и не на два, а потом не раз подвергалась редактуре.

Но «сколько редакционное коршунье над повестью ни кружилось, ни расклевывало ее, затерзать до бескровья не смогло, убить не сумело, и повесть, пусть с потерями, ранами и царапинами, но вышла в «Нашем современнике» № 8 за 1971 год».

Однако и после выхода в свет работа над повестью не закончилась. Мария Семеновна Корякина-Астафьева, жена Виктора Петровича, в одном из интервью вспоминала, что разные варианты «Пастуха и пастушки» ей приходилось перепечатывать, внося мужнины правки, аж 11 раз!

А одна из главных в жизни Астафьева редакторов – Агнесса Гремицкая – рассказывала, что в общей сложности повесть выдержала шестнадцать авторских редакций.

«И вот сдача повести в первом томе молодогвардейского собрания. Он опять «проходится» по началу – делает его более сдержанным, лаконичным. По этой редакторской правке самого автора должны учиться студенты литинститута в постижении – а что же такое есть литературное мастерство, – пишет Агнесса Гремицкая. – Однажды мне позвонила одна аспирантка: «А вы не расскажете, как работал Астафьев над повестью «Пастух и пастушка» и что он в ней делал?» – «Не расскажу. Положите рядом два текста – 1979 и 1991 годов и сравнивайте строчка за строчкой, тогда и догадаетесь. И так все редакции. Вот вам и диссертация!»

Приложенные к нашей публикации фотографии относятся к середине 1990-х годов. Как видим, работа над произведением не остановилась и тогда.

Сам Виктор Петрович объяснял это не одним лишь стремлением к совершенству: «Я не раз возвращался к «Пастушке», и не только для того, чтобы залечить раны, восполнить в повести перестраховочные пропуски и аннулировать «невинные» подцензурные поправки. Обретая опыт в работе и «нагружаясь» от жизни, я продолжал работать над повестью «Пастух и пастушка», дотягивал, обогащал ее. Однако, что бы я ни делал с повестью, как бы ее ни кромсал, ни переписывал, «тайна», однажды в ней родившаяся, так и осталась тайной для многих читателей, переводчиков, да и для автора тоже».

Загадки жанра

Виктор Астафьев, как известно, был большим мастером нетривиально определять жанры своих творений (вспомним затеси, повесть в рассказах «Последний поклон», повествование в рассказах «Царь-рыба»).

Но самый необычный, рождающий множество трактовок и споров жанр – конечно, у «Пастуха и пастушки»: «современная пастораль».

Сам Виктор Петрович объяснял, что сделал это «соответственно материалу и строю» произведения. А о возникновении его замысла рассказывал так:

«С собой у меня была пачка сигарет и книга под названием «Манон Леско» аббата Прево, которую я давно хотел прочитать и вот недавно приобрел в книжном магазине. <…> Поезд Чусовская – Луньевка <…>, с которого я так опрометчиво сошел, будет возвращаться уже поздно вечером <…> и ничего другого мне не оставалось, как вынуть из кармана пальто книгу и читать ее.

С первых же страниц подхватила меня волна того ответного чувства или ощущения, которое смутно жило во мне, тревожило меня, порой почти и угадывалось, и вот нашлось, подступило – я попал в ту редкую книгу, которая была «моей», то есть соответствовала настрою моей души. Как та или иная музыка, совершенно «чужая» иному меломану, другого ввергает в умиление иль слезы, заставляет страдать и чувствовать дальше и глубже других слушателей, так и «Манон Леско» что-то во мне опрокинула, высветив то, что я в себе отдаленно и смутно ощущал. <…>

Тогда, на голой, каменистой уральской горе, за казармами глухого разъезда, под спокойным закатным солнцем, я еще не знал, что заданные самому себе вопросы потребуют ответа, из тех вопросов родится замысел и долго, почти пятнадцать лет, будет мучить меня, родившись в муках, не оставит меня в покое, потому как, почувствовав какую-то важную часть тайны нашего бытия, я не отгадал ее до конца и не отгадаю, наверное, хоть и мне, и читателям очень хочется это сделать. <…> Дополняя, переписывая повесть, я всякий раз удалял бытовую упрощенность, от индивидуально-явных судеб и мыслей уходил все далее и далее к общечеловеческим».

Исследователи творческого наследия В.П. Астафьева уже после его кончины написали немало трудов о жанровой специфике «Пастуха и пастушки».

Так, в уже упомянутом очерке «Крик сердца» Н.Л. Лейдерман задается вопросом, как вообще можно увязать определение «современная пастораль» с жестким, порою натуралистичным изображением войны в произведении? И в итоге приходит к выводу, что душевное, сердечное начало в астафьевской повести не «соседствует» с ужасами войны, но вступает с ними в противоборство:

«Астафьев действительно восстанавливает память о пасторали, этом излюбленном жанре сентиментализма, через введение клишированных, легко узнаваемых образов, деталей, сюжетных ходов, стилистических оборотов. Но <…> между идеальным, а точнее, наивно-идиллическим миром пасторали и суровым, кровавым миром войны в повести Астафьева установлены многозначные отношения.

Достаточно вслушаться в мотив «пастуха и пастушки» – центральный мотив повести, чтоб уловить эту многозначность. История Бориса Костяева и Люси, нечаянно нашедших и потерявших друг друга в хаосе войны, рождает ассоциацию с пасторальной историей о пастухе и пастушке. Но сколько оттенков имеет эта ассоциация! Родители Бориса, школьные учителя из маленького сибирского городка, тоже «пастух и пастушка»: их любовь и нежность – это психологическая параллель к отношениям Бориса и Люси. Двое деревенских стариков, пастух и пастушка, убитые одним снарядом, – это возвышенно-эпическая параллель. А есть еще пастух и пастушка из балета, который Борис мальчиком видел в театре, и наивность этой театральной, придуманной идиллии отмечена стилистически («Лужайка зеленая. Овечки белые. Пастух и пастушка в шкурах»)».

Ученый перечисляет и другие художественные и конструктивные элементы повести, отсылающие к старинному жанру пасторали: от описаний внешности героев до старомодности слов, жестов, поступков, которой они отчасти стыдятся и которая одновременно им дорога. (Полный вариант статьи Н.Л. Лейдермана можно прочесть здесь)

Исследователи отмечают и «продуманную систему эпиграфов» к «Пастуху и пастушке».

Всю повесть предваряют строки Теофиля Готье:

Любовь моя, в том мире давнем,

Где бездны, кущи, купола,

Я птицей был, цветком и камнем.

И перлом – всем, чем ты была!

Н.Л. Лейдерман считает, что этот эпиграф задает произведению «пасторальную тему как эмоциональную доминанту», а эпиграфы к другим частям повести развивают ее и акцентируют авторский замысел.

О том, что эпиграфы создают тональность и «музыку» произведения, пишет и доктор филологических наук С.В. Перевалова в статье «Повесть В.П. Астафьева «Пастух и пастушка» как «современная пастораль». 

Обратим внимание и на то, как в работе Переваловой описаны переходы от «идиллического» к «прозе жизни»:

«Диалогические обертоны», возникающие между эпиграфом и авторским текстом в «Пастухе и пастушке», зависят и от интонации. На смену «песенному», «балладному» ладу: «И брела она по тихому полю...» – приходит другой; торопливо, сбивчиво продолжает свое повествование В.П. Астафьев: «Оступаясь, соскальзывая, она зачастила по шпалам, шаг ее был суетливый, сбивающийся. Дышать ей становилось все труднее». Соскальзывает, сбивается и прежний повествовательный ритм, смене знаков в наборе внешних характеристик прекрасного прошлого соответствует и смена интонации, подчеркивающая, что события в повести бесконечно далеки от «пасторальных» времен идиллии. В читательском восприятии авторского жанрового обозначения постепенно происходит смещение акцента: со слова пастораль он переносится на определение современная».

«Современность» отчетливо проявляется в последовательных отступлениях от жанрового канона, подчеркивает С.В. Перевалова. Канон этот предполагает простую, безыскусную и в то же время далекую от быта жизнь в тесном и неизменном мирке. Конечно, к тому пространстве и времени, в котором живут герои «Пастуха и пастушки» это никак не применимо!

«Что же «пасторального» остается в этой повести, так демонстративно нарушающей жанровые нормы? – пишет Светлана Перевалова. – В первую очередь – высокая щемящая нота грусти о невозвратимости, несбыточности надежд, связанных с любовью, у каждого – неповторимой, единственной; тоски по недостижимому идеалу, по тому «запредельному совершенству, которое неосуществимо, но является воспитывающим образцом» во все времена».

По мотивам «Пастуха и пастушки»

Астафьеведы не раз и не два обращали внимание на то, что музыка буквально пронизывает повесть. Само название отсылает к фрагменту из «Пиковой дамы» Чайковского – а сколько еще «музыкальных моментов» рассеяно по страницам произведения (не говоря уже о необыкновенно музыкальном его языке)!. Об этом, в частности, пишут и С.В. Перевалова, и доктор филологических наук Л.К. Оляндэр (см. статью «Музыкальная структура прозаического текста. На материале повести В. Астафьева «Пастух и пастушка»)

Абсолютно закономерно, что и композиторы не однажды вдохновлялись астафьевской современной пасторалью. Правда, писатель одобрил не всё, что вышло из-под их пера:

«Попробовали, влекомые звуком повести, прикоснуться к ней композиторы Кирилл Молчанов и Аркадий Нестеров, написав оперы, но, как признался в письме ко мне покойный уже композитор Молчанов, он «впервые не совладал с материалом, не проник в него и попробует еще работать, еще разгадывать загадку пасторали». Наиболее всего приблизились и «озвучили» тему «Пастушки» композиторы Гаврилин и Бешевли, написав что-то подобное музыкальной оратории, но все же и они не смогли до конца проникнуться ее пространственной печалью, не разгадали, мне кажется, заключенное в ней время – от века «Манон Леско» и дальше, в какие-то, и самому мне неведомые, пространства, в мир, где могли бы существовать со своей душой и любовью Люся и Борис. Пока же душам этим – нашему времени и обществу непригодных «персонажей» – лучше всего быть на небе».

Но время идет, и как знать - быть может, Виктор Петрович одобрил бы оперу Александра Чайковского «Любить на войне», поставленную в красноярском оперном в 2025 году? В основе ее либретто – сразу две астафьевских повести: «Пастух и пастушка» и «Звездопад». Сложный, необычный музыкальный спектакль покорил не только зрителей, но и жюри национальной театральной премии «Золотая маска»: в июне 2026-го постановка «Любить на войне» стала лауреатом в номинации «Опера».

***

Угадать мнение Виктора Петровича о спектакле мы, конечно, не сможем. Но перечитать первоисточник – в наших силах.

«Я мало что перечитываю из своих произведений, гранки и верстки читаю почти с отвращением, но иногда, находясь наедине с собою, открою свою «пастораль» и думаю: «Неужели это я написал? Да полно!..» И уж потом, позднее, отойдя чуть подальше, скажу себе для укрепления духа и для возбуждения сил на будущую работу: «Кое-что и мы могём!..» Надеюсь, читатели мои не осудят меня за это признание, не сочтут сие самодовольством, ведь показывает же сапожник хорошо сшитые сапоги, плотник – добротно срубленный дом, а «Пастушка» – «моя продукция», добытая сердцем, извлеченная из него, сделанная упорным, долгим, очень нелегким трудом»