На фото: писатель Роберт Балакшин. Источник: cultinfo.ru 

Продолжаем публикацию воспоминаний писателя и публициста Роберта Александровича Балакшина о Викторе Петровиче Астафьеве. 

Первую часть материала можно прочесть по этой ссылке 

Будет и третья часть!

***

 

1974 год

 

26.01.1974

Читаю статью о Чехове Г.П. Бялого и думаю: «Боже мой, зачем я ВП слушался». Писатели, не слушайтесь никого (особенно же молодые), слушайте своё собственное сердце, и, если оно говорит вам, что это хорошо, наплевать, что говорят другие (хоть я и не люблю этого слова). Пишите сами, как пишется, и не слушайте никого, а больше читайте художественную литературу (т.е. всё же кого-то слушайтесь) и критические статьи тех людей, которым до вас дела нет, и читайте те статьи, в которых не хвалят, а пишут спокойно, так сказать, объективно, а как только увидите, что хвалят усердно, пробегайте это место или бросайте статью, похвала чужому вызывает нездоровую, жгучую зависть, объективность же и спокойствие дают мыслить и думать, а это более надёжный фундамент для писания, чем зависть, от которой вскоре остаётся только горечь в душе.

 

1.02.1974

Ах, писать бы, только писать, но денег нет. ВП говорил, что ушёл только после пятой книги. Живёт в такой роскоши, так не мудрено. Не боюсь никого!

 

19.03.1974

В дяде Вите несомненно большое чувство, но иногда много слов.

 

26.04.1974

Купил «Красный Север» с ВП – и зависть. Фу, Р.

 

30.04.1974

Фотография ВП в «Красном Севере», где ему вручают орден Красного Знамени. И лицо у него такое, что мне жалко его. Нет, не надо принимать наград и премий литературных, это всё от лукавого.

 

24.08.1974

ВП говорит, что литература должна быть живописна. Не всегда, она может быть и графична. Zum Beispiel[1], АСП.

 

15.10.1974

Сегодня пришло письмо о семинаре. Интересно послушать мнение о своих писаниях.

 

13.11.1974

Предчувствую ужасный день – будут ругать.

Коммент.: После семинара 1971 года я чрезвычайно возгордился. А, начитавшись Льва Николаевича, возомнил о себе, как об учителе жизни: написал рассказ «Евангельская заповедь», в котором выступил не как писатель, а как проповедник. Эти мои потуги на морализаторство лежали наверху, и меня раздолбали в пух и в прах. Но самым страшным потрясением было то, что всех суровей и беспощадней громил меня ВП, ни капли снисхождения. С трудом выслушав всё, я сказал, что важней воспитывать детей, чем писать рассказы и вышел, шарахнув дверью. (Несколько лет спустя кто-то, или В. Шириков, или А. Грязев сказали мне, что ВП кивнул мне вдогонку и улыбнулся: «Видели!») В полуобморочном состоянии я дошёл до дома, встал у буфета на кухне и разрыдался. Я так старался, писал, столько надежд возлагал, и денежных в том числе, и всё лопнуло, рухнуло в один миг. И кто бил сильней всех, не жалея? Он. Злоба вместе со слезами прямо душила меня. Но как мудр был ВП. Так садовник слабые ростки лелеет, но если видит, что вместо цветка расти начинает чертополох, он вырывает его без жалости с корнем. А ведь на семинаре я ещё спорил со всеми. После этой выволочки я ещё раз серьёзно задумался о себе, и семинар этот был полезен, необходим для меня.

 

17.11.1974

ВП и сам не верит, что литература – лучшее занятие в жизни. Он рассказывал кому–то о мальчике (своём земляке, который спину сломал и лежал недвижим), что он год отлёживался, года два–три писал, да год умирал, а тогда до этого ли было (не до литературы т.е.). Да, перед смертью не о таких пустяках думать.

 

 

23.11.1974

В «Литературной России» читал о ВП и Белове, было завистливо.

 

30.11.1974

ВП на семинаре сказал, что во время гражданской войны в Испании была тьма таких рассказов (о моей повести «Эль чилено», написанной под впечатлением переворота в Чили и убийства С. Альенде).

 

 

1975 год

 

12.01.1975

Хотел для потомков оставить несколько язвительных слов о ВП, но все эти недостоинства увидел в себе и усмирился, главное – не приписывать чувств, свойственных тебе, всем людям, но это общий писательский грех.

 

3.02.1975

Подумал, что метод ВП – поэтическое показывать – безотказный, и им можно в то же время говорить любой вздор.

 

9.04.1975

Иногда думаю хорошо о ВП и очень хочу прийти к нему и принести цветок или веточку, но тут появляются соображения литературные, и я не иду. Соображения, может быть, совершенно мною выдуманные.

 

12.05.1975

Вечером ходил к ВП, отнёс ветку ели с молодыми шишками. Но его нет дома. «Улетел в Москву», - сказала дочь.

 

24.05.1975

Ведь важно не литературное, а человеческое отношение, и если мне приятен ВП, то именно как хороший и добрый человек, а не как писатель (к которому я, с литературной точки зрения, не могу относиться без подлой зависти), и должно идти к нему не с разговорами о литературе, а просто с добром. И если не о чем говорить, то не надо вымучивать из себя, а прийти и сказать «здравствуйте» (т.н., чтобы он – человек – здравствовал ещё долго) и уйти. Ну ладно, а то ещё вздор понесёшь…

 

29.10.1975

Хотел пойти к ВП (ведь у него большой вес в обществе). Но он сейчас в ГДР (я прочитал в Berlinerzeitung).

Коммент.: Я работал тогда каменщиком, мы строили 30–метровые трубы у котелен. Работа очень интересная, но и тяжёлая. Один рабочий из нашего звена А. Капитанов подрался в общежитии, а у него родился уже второй ребёнок, но квартиру с женой они получить не могли и жили в разных общежитиях, что меня очень возмущало - я по воле Божией не знал в жизни тягот с жильём. А в общежитиях и пьянки, и драки – не редкость. За ту драку его осудили на четыре года, это у него была уже третья судимость. Я подумал, вот у меня есть Саша и Сонечка, а меня бы упрятали бы в тюрьму, это и было и будет очень просто. Я решил заступиться за него, написал письмо начальнику ПМК, в которой работал, встречался с главным инженером, чтобы А. взяли на поруки. Ко мне, естественно, никто не прислушался, и я хотел обратиться за помощью к ВП.

 

2.11.1975

Всё думаю, что надо сходить к ВП, поговорить о Капитанове, ведь у него общественное положение высокое, и он может помочь.

 

4.11.1975

ВП почему–то не поехал в Берлин (он должен был ехать). Наверно, заболел.

 

 

1976 год

 

1.01.1976

Вспоминаю Сорокина и ВП. (Тогда для меня были три главных человека, с которыми я сверял свою жизнь - Л. , Саша Сорокин и ВП.)

 

17.01.1976

Что мне до ВП и прочих.

 

23.03.1976

У ВП его общительность и живость переходила в отношении ко мне в бестактность и бесцеремонность.

 

23.09.1976

Шли из книжного и встретили ВП. Спросил, как дела, я говорю, что становится лучше, сам вижу. Сказал, пиши с расчётом на журнал.

 

13.11.1976

Ходил на «Черёмуху» ВП. Конечно, не так плохо, как говорила Л., но нет совсем драматичности, одни разговоры.

 

16.11.1976

У ВП «Стародуб» и «Звездопад» основательней моих писаний, потому что там слово художественное, а у тебя до сих пор редко встречаются художественные слова.

 

7.12.1976

Посмотрел нечаянно черновики своих старых рассказов. Много интересного, но и мусора много, надо править и править ещё. Как ВП показывал в 1973 году. (Как я сейчас понимаю, в знак особого доверия, он показал мне черновики своих рукописей, отпечатанных на машинке МС. Они все исчёрканы. Сказал, что никому их не показывал. Я шёл домой в радостном и тягостном возбуждении.)

 

 

1977 год

 

23.01.1977

ВП – неестественный писатель, стремится чем–то поразить: и слова (глаголы) на конец предложений ставит, и выдумывает какие-то «современные пасторали», хотя это самая обыкновенная повесть,.и «повествование в рассказах», ну, это уж совсем анаконда какая–то.

 

10.05.1977

Всё думаю о деньгах. У ВП бы взять в долг, наверно, у него есть. Но я не видел его месяца три, как я приду с такой просьбой.

 

2.08.1977

Хотел зайти к ВП. Может, он поможет найти работу в издательстве или где-нибудь. Подошёл с С. к его дому, а взойти не решился, унизительно, страшно и стыдно. Шёл домой и чуть не плакал.

 

3.08.1977

Ходил к ВП, насилу решился, а никого и дома нет. Больше не пойду, а только если бы повстречать его да обрадоваться, что встретились.

К ВП больше не пойду. На кухне обвираю его перед собой с ног до головы, а идти просить очень стыдно должно быть.

 

 

1978 год

 

22.04.1978

Хочу сходить к ВП, подарить О. Хайяма (Л. купила на работе несколько штук).

 

24.04.1978

Ходил к ВП. Он в Сибири, отдал О.Хайяма его дочери. И хорошо, что ВП нет, потому что мне хочется сделать ему приятно по доброте душевной, а не из расчёта, что он когда–нибудь вспомнит меня. И в то же время жаль, что нет его…

 

5.06.1978

Л. сказала, что нужно сходить к ВП, снести квитанции на подписку… Мы с С. дошли до Ленинградской, отдали квитанции МС. ВП нет, он лечится в Ялте от пневмонии. МС сказала, что он был очень доволен Хайямом, и не знал, чем меня отблагодарить. И сказал, что осенью выйдет его двухтомник, так он мне его подарит. У них всё ещё не кончился ремонт.

 

16.06.1978

С Л. пошли в театр. «Фауст». Немного устал я, но потом ничего, оправился. Хорошо. В театре были Бобровы (друг детства Анатолий с женой Еленой) и ВП с МС. Когда кончилась опера, ВП подарил Маргарите цветы и свою книгу и поцеловал ей руку (зрители приветствовали это громом аплодисментов). Когда мы встретились, я потерялся и стал говорить глупости. Домой пришли в 23.30, попили чаю… Я сел за стол и что–то мне не по себе, чем–то недоволен и угнетён, или «Фауст» тронул или досадно на свою бездарность и слабость, или завидую благополучию ВП. Мне приятно думать о нём и видеть его.

 

17.06.1978

С утра очень смущён душой, всё думаю о ВП. Он сказал в театре, что мы с Л. ничуть не изменились, всё такие же молодые (а уж какой я молодой, седые волосы в голове), что подарит мне «Царь–рыбу» (за О. Хайяма). Он вьёт, вьёт словами, а впечатление получается весьма далёкое от этих слов. И впечатление очень сильное.

 

18.06.1978

Зависти нет, да и, Боже мой, что завидовать. Разве ВП виноват, что ты слабоволен и ленив. Сидел у него, как пустой барабан, а сейчас тоскую и так хочется его увидеть и говорить с ним, а увижу его и молчу. Я, как влюблённый студент в 61–62 году, когда к общежитию ходил возле КОРа (клуб Октябрьской революции, ныне Дворец культуры железнодорожников, построен в 1927 году).

 

19.06.1978

Мы с Соней (моей дочерью) ходили к ВП. Он подарил нам «Царь–рыбу». Сидели недолго.

 

2.07.1978

Ходили к ВП, я снёс Стефана Цвейга (о Магеллане, Груши, Гёте, Константинополе). Его нет дома, только дочь его (я до сих пор не знаю её имени). (Брал у ВП читать Цвейга, четырёхтомник, издание 60–х годов. Высказал ему своё восхищение «Царь–рыбой».)

 

7.11.1978

Днём узнал о премии ВП и был удручён, а потом решил сходить 8–го и поздравить его.

 

8.11.1978

В 11-ом часу сходил к ВП, поздравил его (с присуждением премии), подарил книжку Саади, посидел минут 10 и взял «Страдания молодого Вертера».

 

11.12.1978

Перед институтом зашёл к ВП, отнёс Гёте. (Он рассказал, как подписался на него. ВП пришёл в Дом книги - сейчас здесь продовольственный магазин «Макси» - и увидел, что объявлена подписка на Гёте. Обратился к продавцу, та по–хамски ответила ему. Тогда он пошёл к директору, сказал, кто он, директор тут же оформила подписку.)

 

28.12.1978

По пути в институт зашёл к ВП, занёс «Собачника», хоть это мне и тяжело (зачем ходить за протекцией, почему не печатают меня, как раньше печатали любого), вышел от него, настроение подавленное, а вдруг он скажет, что это дрянь.

ВП сказал: «Прочту очень внимательно».

Мне унизительно и тяжело носить свои вещи ВП не потому, что я считаю себя писателем лучше, чем он. Нет, преодолев зависть, я теперь отношусь к нему гораздо естественней и проще. Но я же взрослый человек, сам многое понимаю и сам могу писать, и пишу. И унизительно, чтобы он просил за меня, потому что в редакциях теперь важно не качество, а личность автора.

 

31.12.1978

Я всё жду, вдруг ВП так понравится «Собачник», что он придёт ко мне.

 

 

1979 год

 

4.01.1979

ВП не в восторге от «Собачника», но и не хаял, сказал, что это черновик, надавал массу советов… Сказал, что ничего менять не надо, пусть всё так и останется, но только всё прописать…

 

21.01.1979

ВП сказал про Троепольского, что он вылез (т.е., что ему ни за что премию дали).

 

6.02.1979

Опять омерзительно думаю о ВП и борюсь с этим.

 

9.04.1979

Л. ходила к ВП, носила им Беранже и Моэма. Она ходила, а я думал, вдруг ВП придёт вместе с ней, но – увы.

 

30.04.1979

С обеда сходили с Л. и Соней к ВП. Он отдыхал, но услышал наши голоса и встал. Подарил «Последний поклон».

 

16.08.1979

В общении с ВП меня постоянно сковывает необходимость говорить что-то умное, и поэтому говорим о всяком вздоре.

 

29.08.1979

27-го числа ходили с Л. и Соней к ВП, и после его опять досадна мне моя нищета.

 

25.09.1979

В эти дни проходил семинар. Не успех и не победа, но хорошо, что и не разнос. Да и трудно ждать того, что было на первом семинаре, 35-летнему хрычу. Дают рекомендацию для первой книжки, но нужно ещё много и основательно сделать. И это со старыми текстами. ВП доволен «Брусиловым». (Герой повести «Случайная встреча» Карташов первоначально носил фамилию Брусилов. ВП посоветовал мне изменить её: был такой полководец Брусилов, в журнале мало ли что могут подумать. Про эту повесть ВП сказал, что в ней я сделал хороший и очень большой шаг вперёд.)

 

26.09.1979

Вчера был взволнован, а утром сегодня ходил по городу петухом. Дрянной мальчишка.

Очень долго не мог уснуть. Всё думаю и думаю о том, что ВП говорил относительно переделки.

 

5.10.1979

Хотел сходить к ВП, но он только с самолёта (звонил МС).

 

6.10.1979

Завтракали, занимаюсь, надо позвонить ВП.

В 18–ом часу ходил к ВП, был недолго. Он говорит свести оба солдатских рассказа в один, а у меня никак не умещается, хоть убейся. Надо постараться, тем более, он сказал, что в Москве согласны.

Тяжёлый я человек – только сейчас освобождаюсь от зависти, от гадости к ВП, только сейчас начинаю думать по–настоящему о литературе, о языке своём.

 

22.10.1979

ВП на семинаре сказал, что я, видно, из тех, кто действует по принципу: тише едешь и т.д. А потом сильно похвалил меня, сказал, что под некоторыми моими страницами не отказались бы поставить свою подпись лучшие наши писатели. И всё–таки хороший дал урок мне тот семинар, после которого я облился слезами. Эти слова ВП не вызвали во мне бурун самолюбования и гордости, было мне, конечно приятно, но в то же время я воспринял их серьёзно. Теперь–то я знаю, как достаются лучшие страницы (но ведь некоторые даются и необыкновенно легко, так некоторые, а не большинство).

 

7.12.1979

Позвонил ВП, а он ещё спит. Мне отчего–то неприятно, всё–таки унизительно это положение приходящего за содействием. И, тем более, что каждый раз, как идти к нему, я очень волнуюсь, сердце так и скачет.

Звонил ВП в начале 18–го часа. Он сказал, что нездоров и просил позвонить числа 20-го.

 

17.12.1979

Л. ходила к МС. ВП ещё нездоров, а мне так хочется его на день рождения позвать.

 

26.12.1979

Заходил к ВП. Их с МС нет – в Ленинграде. Отдал свои бумаги их дочери.

 

 

1980 год

 

14.01.1980

Пришёл к ВП. МС сказала, что он провожает кого–то в Ленинград. Я пошёл его встречать, чтобы вместе пройтись. Дошёл до вокзала и обратно, походил у дома, поднялся, сказал, что завтра приду, вышел на улицу и заплакал – так тяжело мне это хождение, и хоть ВП в последнее время относится ко мне не так равнодушно, как раньше, но всё равно тяжело. Пошёл по Октябрьской и у ТЮЗа встретил ВП. Шли до его дома, говорили. Я об армии рассказывал, он сказал, что мои бумаги отправил в «Наш современник», что когда напечатают что–нибудь, легче будет говорить о книге. У его дома простились, и я к Люсе скорей иду, напеваю.

 

25.01.1980

Пришли из ТЮЗа. Самого ВП, к сожалению, не было, он опять болеет. МС сказала, что грипп.

Коммент.: ТЮЗ открывался его пьесой «Прости меня».

 

28.01.1980

Л. читает ВП. «Звездопад» прочла два раза и плачет.

Как воспитывается, растёт писатель (художник, актёр). Сначала полное подчинение, послушание учителю – затем отрицание его, порой нелепое, чтобы выявить своё, утвердиться в нём. Затем вновь возвращение к учителю, уже на новых позициях и высоты и осознанная учёба у него. На всю жизнь почтение и уважение к нему. Этап отрицания иногда принимает формы, которых потом ученику стыдно. Но они неизбежны, если он хочет стать самим собой. Будь то обучение очное или заочное (как, например, у ЛНТ, он учился у Стерна, у Гёте, у Пушкина, потом преодолевал их в себе, но всегда помнил их и любил). Грех Адама состоит в том, что он остановился на второй ступени, возомнив, что он не ниже Бога.

 

21.02.1980

ВП относится к Кондратьеву (писателю) очень хорошо.

 

22.02.1980

Особенно меня поражает, когда люди уже в 20 лет обладают нравственностью, как, например, герои ВП и Кондратьева.

 

25.02.1980

Ходил вечером к ВП. Он в больнице с воспалением лёгких (осложнение после гриппа).

 

4.03.1980

Л. ходила вечером к МС. ВП уже дома. Л. говорит, что он в очень хорошем настроении, весёлый. Спросил, нет ли мне письма из журнала. Л. сказала, что нет. Он сказал, что это очень хороший признак, и что он скоро поедет в Москву и вопрос, скорей всего, решится положительно.

 

7.03.1980

Сижу, читаю И.С. Тургенева. Как у него описания природы хороши, это волшебство, вот в этом он первый призёр во всей нашей русской литературе (а сейчас ВП очень хорошо природу пишет, да и во всём другом у него не грех поучиться, только иногда проскальзывает какая–то чрезмерная сентиментальность, которая резко бьёт в глаза, впрочем, очень редкая).

 

26.03.1980

Пришёл от ВП (20.45) с неутешительными новостями: … из «Нашего современника» ничего не прочли. ВП просил Викулова прочесть, тот пообещал и записал мою фамилию. Подумал, что «Брусилов» выше всякой мелочи, которая публикуется в журналах, а тут морока какая–то. А без ВП и, вообще бы, до седых волос получал отлупы и идиотские отзывы. Снёс ему рассказы, он сказал, что если что хорошее, то он сам пошлёт в «Литературную Россию».

 

23.04.1980

Л. ходила к МС. ВП прилетел только сегодня откуда–то. Завтра, наверно, пойду к нему, что–то он скажет…

 

24.04.1980

Пошёл на правёж, т.е. к ВП. По сему туга и печаль зело душу мою томят.

Был у ВП, волновался страшно. Рассказы мои он прочёл давно и сказал, что подзабыл, что ещё раз прочтёт и потом поговорит. Но сказал, что «Наконечник стрелы» ему понравился, и другие не похаял, так что я успокоился. Сказал, что «Последний патрон» навряд ли где пройдёт, потому что сейчас обстановка такая. Рассказал мне, как убили Николая II и его семью, это бойня была, и что Жанну д’ Арк не сожгли.

Оставил у ВП посмотреть и почитать календарь за 1901 год.

 

7.05.1980

Л. вечером ходила к МС, но их нет, куда–то уехали с ВП.

 

9.05.1980

В 11-ом часу дошёл до ВП, отдал Ирине ящичек (деревянный, сделанный по просьбе МС). ВП и все спят, к ним гости приехали.

 

20.05.1980

Л. вечером ходила к МС. ВП в Москве. МС сказала, что ВП звонил ей вечор, и что хочет один мой рассказ в «Смену» пристроить.

 

4.06.1980

В 9-ом часу зашла Т. Щербакова (художник–реставратор) и сказала, что ВП уезжает из Вологды. Жалко. Тамара говорит, что он объясняет свой отъезд тем, что в Вологде ему не пишется, ничего он здесь не написал. Что хочет на родине помереть, а то Липатов помер в Москве, завещал похоронить в Сибири, а его в Москве и закопали. Это всё, конечно, отговорки для широких масс, что–то тут другое. Может, он с бонзами нашими партийными поругался… (Мне потом говорили, что он с нашими писателями повздорил и потому уехал. Я же убеждён, что рано или поздно ВП от нас бы уехал. А повздорил он с кем-то или нет, меня и тогда не интересовало и сейчас не интересует, я не люблю собирать слухи и сплетни.)

 

5.06.1980

Жалко всё–таки, что ВП уезжает.

 

6.06.1980

Вечером сходил к ВП, долго не решался войти. Вошёл. Он на кухне, позвал меня, перекусывает: жареная треска с картошкой и тёплый чай с мёдом. Сказал, что в «Смену» отвёз «Наконечник стрелы», а насчёт «Брусилова» – тёмная ночь. Осмелился спросить, не придут ли они с МС к нам, прежде чем уехать навсегда. Он согласился. Сижу дома, читаю его книгу «Посох памяти», сегодня купил.

 

10.06.1980

Природа у ВП превосходна. Недостаток «Паруни» у ВП и подобных очерков о женской судьбе (например, «Марея» Лихоносова) что они (эти женщины) глубоко запрятаны в себя, юродивые своего рода. Но это и своеобразное достоинство…

9–го числа из–за ВП закоптил кастрюлю: поставил яйцо варить, зачитался «Паруней», вдруг слышу, дымом пахнет, что–то горит, бегом на кухню, из кастрюли вода выкипела, и яйцо с одного бока запеклось.

 

15.06.1980

Был в библиотеке, узнал от Нелли Николаевны (Беловой, ныне директор областной библиотеки) кое–что о ВП. Предположительную причину его отъезда из Вологды. В Вологде была всесоюзная конференция по театру (по связям театра с селом), и ВП выступил резко в отношении наших местных властей. Назвал их абстрактными гуманистами, т.е. произвёл обратный эффект, не превознёс наших партийных мандаринов перед всеми, а щёлкнул довольно чувствительно. И вот якобы после этого с ним был разговор, а ему лебезить перед ними не след и он с ними рассорился.…

Два раза ездил на велосипеде к дому ВП. Хотел узнать, не приехал ли он из Махачкалы, света в кабинете нет.

 

16.06.1980

Был у ВП, его нет. Разговаривал с МС. ВП сегодня или завтра приедет. МС сказала, что «Брусилов» в «Нашем современнике» понравился (членам редколлегии, она назвала имена, а я не знаю их, кажется, Кривцов), а Викулов (как она сказала - начальство. Боже мой, и в литературе есть начальство!) молчит. Я так полагаю, советская проститутка, как факт литературы, не вызывает у них особого энтузиазма, хотя как действующее лицо повести, она может быть хорошей.

 

17.06.1980

Готовлюсь, чтобы на вечер ВП позвать. Мою, подметаю, и уже сейчас страшно волнуюсь, сердце замирает и жмётся. А вдруг он не пойдёт. Сейчас у меня к нему отношение хорошее, сердечное, зависти и следа нет.

Вчера мне даже в голову тост пришёл (хотя я никогда не говорил тостов), который я скажу, если ВП и МС придут ко мне. Но для тоста нужно купить роз. Розы - пир у Нерона - соотношение богатства - радушие.

Насушил вечор сухариков фирменных для ВП и МС (специально печь истопил).

Мы с Л. смеялись на кухне: сменяться бы нам квартирами с ВП, всё равно он её оставляет.

Пошёл к ВП (16.40), что–то будет.

Пришёл от ВП и, хотя он приглашение моё отклонил (МС сказала: «Считай, приглашённость за нами»), настроение у меня превосходное. Он теперь всё время разговаривает со мной приветливо, а не бездушно, как годы назад. (Полно, Р., это ты приходил к нему с нервами, как натянутые струны, вот тебе всё и казалось, не так на тебя посмотрели, да не так сказали.) Встретил весело. Позвал в кабинет (мне как–то жалко, что он уедет, я часто представляю себе его дом, его за столом, и мне хорошо), и сказал, что «Брусилов» редколлегию прошёл, а начальство его забодало (это ему МС по телефону в Орджоникидзе сказала). Он: «Ты не бойся, всё это х…. Я спросил у Сергея Викулова. Он сказал, что и не читал, и записал твою фамилию, так что ничего». Я пригласил его, он сказал, что не могу, Роберт, сегодня приехал, почки болят, острого поел, выпил. Я сказал, что, конечно, настаивать не могу, но ведь ненадолго, на час–два. Тут он вышел, внук с гостем (таким же парнишкой) что–то воюет. Он и вчера воевал, из-за бинокля ссорились, мы с МС его усовещали. Вернулся. «А что тебе именно сегодня?» Я сказал, что сессия. (В это время была летняя сессия в пединституте, в котором я учился, и я был свободен в любой день, на работу ходить было не нужно.) Он сказал: «Выберём денёк в сессии (я подумал: «Правильно, если ему не в радость, то зачем?»), да тем более завтра у Саши (А.А. Романова, ему 50 лет) гульба предстоит». Я больше ничего не говорил, хорошо мне у него в кабинете. Сижу на стуле (у него по сравнению со мной всё роскошно, хотя это и vanitas[2], но глазу несомненно приятно, как приятно у ЛНТ в Хамовниках, всё именно не показно–полированное, а своё, домашнее). Я сказал, что смотрели по ТВ, когда во «Времени» показывали, как они венок АСП возлагали, а его не увидели. Он засмеялся и говорит: «А мы в стороне с ребятами стояли, у сортира анекдоты травили». Я хотел ещё поговорить (надо энергии выйти наружу, шёл, волновался, как всегда, смертельно), но внучьё расшумелось, и я стал прощаться. Тут МС пришла из магазина, две сумки несёт. Бедная, тяжёлые. ВП сразу их у неё взял и унёс на кухню.

Пришёл от ВП, выпил стакан сухого вина, чтоб снять напряжение. И зачем я так волнуюсь, хватит с таким сердцем Кондратий под старость.

ВП, когда я уходил, сказал мне «милый». Мне приятно вспоминать, да и хорошо милым быть, только надо меньше гадости носить в себе.

Л. не купила роз для ВП и МС, все были проданы. Она купила ландышей (они чудно пахнут), а я хотел ещё одуванчиков и клевера нарвать, чтобы комнату украсить, но, увы, горское угощение повредило и ВП (его почкам), и мне. А я и монеты приготовил, и иллюстрации из «Огонька» (живопись) и целый день пел. Ничего, Р., встретимся, и всё будет, главное, что ты его душой, а не интересом ждёшь.

 

18.06.1980

Пошли с Л. на вечер А.А. Романова. Ему 50 лет, народу было много, ВП с МС, все наши писатели, кроме В.И. Белова и О.А. Фокиной.

 

21.06.1980

Когда шёл в институт, встретил ВП. Он идёт с орлятами (внук и ещё паренёк) по К. Цеткин в сторону центра. Поздоровались. ВП в белой кепке и клетчатой рубахе. Несмотря на живот, не кажется грузным, а таким коренастым, крепеньким мужиком. У него странная походка, он как будто слегка плывёт и присматривается. Я сказал, что иду в институт на экзамен.

 

24.06.1980

Около 20 часов приехал домой, и вдруг так мне за­хотелось к ВП, просто увидеть его, что мочи нет. Сел и поехал, и около получаса не решался заехать. Подъеду и боюсь, отъеду, снова подъеду и так раз пять. А чувствую, что если не зайду, то весь вечер у меня только этим будет заполнен, что хотел и не смог. Решился, зашёл. Боже мой, весь трясусь, голос дрожит, спел «Над широкой рекой», и как я пел, Боже мой, я пел душой. МС мне подпевала. Я хотел тотчас уйти, так сердце билось, но ВП меня удержал. Тут си­дит И.Д. Старков (начальник ПТУС), с женой, потом пришла Т. Четникова (прекрасная актриса из ТЮЗа). Ушёл я в 23-м часу. И хо­рошо мне, и всё равно совестно, что зашёл.

ВП пожурил меня, что я снова курю.

Ведь, как начнёшь видеть в ВП не известного писателя, а чело­века, и человека отзывчивого, понимающего, то сразу с души спа­дает кожура.

(ВП сказал о вологодских писателях, что у них какая–то ли­тература этнографическая.)

 

25.06.1980

ВП сегодня поехал в деревню с МС и фотографом (Ру­дольф), и хотел В. Никонова с собой взять.

ВП сказал, что если в «Нашем современнике» «Брусилов» всё-таки не пройдёт, он отдаст Ананьеву, или в «Новый мир» Наровчатову и очень хорошо отзывался о Наровчатове.

Все дни только и думаю о ВП, и о себе, и на уроки в институт идти не хочется.

Скорей бы институт свалить, и ВП мне вчера сказал: «Кончай, кончай».

 

27.06.1980

Запись от 27.06., что происходило днём 24.06.

Итак, встал в 7.40, почитал для института и жду, когда время придёт к ВП ехать, и всё боюсь, как бы чего со мной не случилось, а то наобещал и не приду. Ехал на велосипеде аккуратно. Приехал. Зашёл, поздоровался. Там А. Хачатрян, голый по пояс. К 12.00 дол­жен контейнер приехать, я сказал, что, наверное, не приедет, потому что у нас такой беспорядок. Пока ждали, увязывали полки с кни­гами. Я отодвинул пианино, и МС достала из–за него 6 бутылок водки. Потом пришёл фотограф, Рудольф (он не вологодский, а откуда, не знаю), ещё 2 фотографа (один из «Красного Севера», другой из «Вологодского комсомольца»), Витя Никонов (актёр Красноярского театра оперетты, гастролирующего у нас, он брат того Б. Никонова, который спину сломал, о нём ВП пишет в «Посохе памяти»), тут и Андрей, и Ирина. Всё увязали, делать нечего. МС на кухне. Все уселись у ВП в кабинете, кто на чём, и начались разговоры, я сел у дверей. Разные случаи.

В. Никонов рассказал о парашютисте, чем­пионе по парашютному спорту. Не раскрылся парашют, он расстегнул куртку и хотел спланировать в болото в 200 метрах от аэродрома. Немного не дотянул, упал на тополя, весь переломался, лежит на но­силках, репортёр подошёл к нему, и тот говорит: «Вот вылечусь и снова буду прыгать». ВП и говорит: «Это не герой, вот герой. Мужик-пьянчуга работал у больницы и выпил какого–то клея. У него всё запеклось, его скорей в больницу, промыли его. Наутро приходит жена, принесла поесть, а он: «А бутылку?» Она ругается. Он: «Принеси». Она: «Нет». Он: «Не принесёшь, вылезу в окно и клей допью». Она: «Нет». Он вылез, допил, и снова его промыть не успели».

А перед Никоновым ВП рассказал (почему и пошёл разговор о всяких случая), что плывут они по Енисею на лодке, видят, впереди что–то мелькает, то ли бревно, то ли коряга. Подъехали ближе – пустая моторка. А невдалеке и человека увидели, насилу его вдвоём втащили в лодку, через нос пришлось втаскивать. Скорей к берегу. Два часа с ним отваживались, во всё сухое переодели, водку всю ему выпоили. Он отошёл и говорит: «Так что, мужики, поехали уток стрелять. Тут недалеко два с половиной километра». Они так и взахались на него.

Потом ВП рассказал о посёлке, в котором люди не избаловались городской жизнью и как там дружно живут, помогают, спасают друг друга. Одного мужика спасали, четверо утонули при спасении. А потом как-то на Енисее 250 человек утонуло: лёд встал, стали по нему уж ходить, и вдруг подвижка, а люди как раз на работу шли.

Потом зашёл разговор о моторках. Тут я плохо слушал (а зря) и помню только два случая с ВП. Первый – как две старухи–староверки мотор заводили. Перекрестились, и потом одна заводит, другая сидит. Очень долго мотор не заводился, а старуха не злится, не нервничает, дёргает да дёргает. Зачихал мотор, они снова перекрестились, слава тебе, Господи, и поплыли. Он их так изображал, очень комично. Второй случай. Отец с сыном. Сын из теперешних, раскормленный, ленивый (это всё тот тип моторов, который плохо заводится). Отец дёргает, дёргает, весь вспотел, а сын сидит и на реку, на лес смотрит. Отец уж зашёлся, а сын сидит да сидит. Отец бросил заводить и к сыну: «Ты что, е…. мать, уже с этих лет в парторги готовишься?» Мы все захохотали.

Потом разговор зашёл о войне. ВП рассказал о повести какого–то писателя из Киева, он – сценарист, такие бойкие, бодряческие сценарии, а проза хорошая. Пишет о похоронной команде. И ВП сказал, что он только от него узнал, что сзади творилось. «Мы под огнем если только разденем покойника, гимнастёрку, сапоги. На передовой все покойники голые лежат. (Та же картина наблюдалась во время Отечественной войны 1812 г., но со стороны французов. После Смоленского сражения почти все французские солдаты были раздеты донага, всюду лежали груды не погребённых трупов. Тогда как русские хоронили всех своих убитых. Родина, , 2002, № 8 с. 27. Видимо, за 140 лет в душе русского человека произошли изменения не в лучшую сторону.) А похоронная команда и зубы золотые выдёргивала, и кольца снимала. Хорошая повесть, но, конечно, напишу я ему, что не напечатают её. Я в «Пастухе и пастушке» написал, что старшина Мохнаков сходил в овраг, зубы золотые выдернул, мне это вычеркнули». Потом ВП о смерти стал говорить, что есть какой–то выбор, где–то всё подсчитано, кого убьёт, а кого нет. Был у них во взводе один солдат, всё смерти боялся, окоп всегда в полный профиль отрывал. А мы рыть ленимся, только взводный отвернётся, на бок и лежишь. Подойдёт лейтенант, пнёт тебя, дальше копаешь. И тут пригнали пополнение с Дальнего Востока, все уставы знают, обучены, а мы наскоро обученные тут воевали. И вот одного из обученных поставили в секрет, а кто в секрете, отвечать не имеет права. Идёт (тот, который смерти боялся), видит, кто–то в кусту. «Кто там?» А тот в секрете, так молчит. «Эй, кто там?» Тот молчит. Он его из автомата так напополам и прошил. (Тут какая–то неувязка, что-то я не так записал.)

Потом ВП рассказывал, как их перевозили с фронта на фронт. Дивизия медленно ползёт (эшелон), их бомбят, и вот приходилось из вагонов выбегать в поле, прятаться. И каждый раз трёх-четырёх из взвода не досчитывались, то ли убило, то ли затоптали в суматохе, то ли отстал. «И вот однажды нас бомбят, я только хотел соскочить с нар, вдруг из темноты (ночью бомбили) так мягко меня рука прижала и не пускает. «Как тебя зовут»? – спрашивает. «Витя», - говорю. «Лежи, Витя, лежи, не бегай, никто этого не знает» (т.е. кого, где убьют). И я потом не выбегал. Это был старший сержант Фёдоров». ВП говорит о нём с уважением, как говорят о бывалых, битых людях, заслуженных (он их всех превосходил). «Мародёр, часов у него, колец золотых, фикс этих полные карманы. Пол взвода у него, бывало, работает, пол взвода грабит». И ВП говорит об этом, о грабежах так, что это, действительно, обычное дело на войне. «Потом его (Фёдорова) повысили и куда–то перевели. Жалко его».

ВП рассказывал, что так, как в кино, танки атакуют – это враньё, что они идут стеной. Нет, идёт их, допустим, четыре танка. Два стоят, стреляют, а два к ним подтягиваются. Подтянулись, начали стрелять, те два пошли (т.е. прикрывают друг друга огнём), так и подбираются к нам, а как близко подошли, тут полный газ и пошли утюжить. Немец с умом воевал. И что интересно, как артиллеристы попадут в танк, все обязательно орут. «Вот идут на нас как-то шесть танков. Попали в один, сноп искр от него. Артиллеристы, мы, все заорали. Дым расселся, и видим, ползёт он. Я не знаю, куда все расчёты девались, они не убежали, не уползли, не спрятались, не зарылись в землю - они испарились, их просто не стало. (Мы все засмеялись, так он рассказывал.) Вдруг бежит их полковник – Шумилин (или Шумилов) командир истребительного полка. Выбежал на позицию, папаху под ноги бросил, топчет её, он всегда в папахе ходил. «Куда! Куда! - пистолет выхватил. - Смотрите, суки, как ваш полковник умирает! Заряжай!» Они подтянулись. Интересный был человек, это единственный командир, которого действительно любили в бригаде. Спроси любого: «Хочешь к Шумилину?» – с радостью. А как он к себе в полк вербовал. Стемнеет, он берёт с собой двоих орлов своих, два термоса с водкой, и в траншеи к пехотинцам. Всё выбирал тех, кто сидел, хулиганов и проч. Всё выспросит, по какой статье сидел, водкой угостит: «Переходи ко мне, всё равно долго в пехоте не навоюешь, дня три–четыре, а потом убьют, иди лучше ко мне». И вольности позволял. У нас на линии был зуб такой, выдавался. Его так и называли «шумилинский зуб». Там спиртзаводик был. Шумилин его со своим полком отбил, там и сидели. Все пьют, а две–три батареи на прямой всегда стоят. Потом те пьют, другие стоят. Врасплох его не застанешь. Но и свои не подходи».

Раза два или три звонили о контейнере, нет пока, а времени – 12. В 13–ом часу С. Хачатрян с Андреем уехали на «Волге» туда, с тремя бутылками водки, и в 13.30 пришёл контейнер, а в 16-ом часу и второй прислали, и мы всё погрузили. А ВП потом лёг на кровать, с сердцем что–то.

Потом разговор завязался, что с тремя–то бутылками как дело быстро пошло (С. Хачатрян позвонил нам, что скоро уже), и ВП рассказал о похоронах Н.М. Рубцова, что он положил в карманы пятёрок и раздавал их, где по штуке, а где веером, чтобы гроб, могилу и прочее сделали как следует. Ужаснулся, как могилы мелко копают. Рассказывал, что, когда хоронили Макарова, он на похороны (тоже, что у НМР – гроб, могила, машины) гонорар весь раздал, который намедни получил. Гонораришко, 600 рублей. (Я мысленно засмеялся: «Я таких денег и не видел».)

Фотограф из «ВК» рассказал историю. (Начались анекдоты. Их было столько рассказано, что у меня потом заболели бока.) Мужик утром встал с похмелья, просит у жены на бутылку, она не соглашается. «Купи, я тебе пол вымою». Она пошла, приходит, а он лежит у батареи весь в крови, голова разбита. Она в «скорую», приехали, привели в себя. Он рассказал, что мыл пол, а в трусах, яйца отвесились и болтаются. Котёнок сзади долго присматривался, прыгнул, вцепился. Он вперёд и в батарею. (Мы тут все умерли со смеха, но это ещё не всё.) Санитары его понесли, он им рассказал, они его уронили, сломали два ребра.

Хачатрян рассказал о советских именах. Мэлсик: Маркс - Энгельс – Ленин – Сталин – и - Каганович. Лентрозин: Ленин – Троцкий – Зиновьев.

Заговорили о Норильске. ВП сказал, что начальнику строительства (он грузин был) поставлен сейчас памятник, а он был редкий скотина. Все были заключённые, и даже главный инженер был заключённый. Начальник и говорит главному инженеру: «У вас есть человеческий материал. Человеческого материала должно хватать на три-четыре месяца, для этого созданы все условия – жильё, питание. Если вам не будет хватать человеческого материала на три–четыре месяца, я вас самого превращу в человеческий материал». (Я ужаснулся, а мы что–то пишем о Древнем Риме, о крепостном праве, о революции 17-го года.)

Затем В. Никонов рассказал жуткую историю. Забыл только я, в каком это городе было. Наступило 9 мая, для фронтовиков устроили угощение под открытым небом: столы, вино, закуска. Они выпили и напились, естественно. Приехала машина из вытрезвителя, и стали их забирать. А он отцу своему сказал: «Не ходи туда, батя, сходи с утра в кино, потом домой придёшь, там и выпьем и поговорим». Отец его, прибавив годы, ему было 16 лет, ушёл на фронт, ослеп на оба глаза и не видел 12 лет, а сейчас левый глаз видит на 15 %, а правый глаз – пуля вошла сверху в череп и через глаз вышла. Идут они, а фронтовиков забирают. Старшина заталкивает в машину старика, у него 7 наград, он снайпер был, сопротивляется. Старшина ему руку выкручивает, а он терпит и говорит: «Что же вы, ребята, делаете, мы же за вас кровь проливали». Старшина: «Все проливали», - и гнёт его за шею в лужу перед машиной, чтобы старик захлебнулся. Тут В. не выдержал и ударил старшину, тот отлетел. Встал и на него. Жена В. Никонова стала их успокаивать, старшина как ей дал, она полетела на землю и всё лицо себе ссадила. Тут В. его в переносицу в ярости ударил (а он ростом меня немного повыше, но очень широк в плечах и груди, 120 кг.), старшине потом три операции делали, кости носа в мозг уткнулись. В это время подъезжает подмога к милиционерам, В. не даётся, раскидал всех. А старика в это время вырвало. Он из лужи нахлебался. Видит он такое дело и кричит: «Ребята, фронтовики, чего же мы смотрим. Бей их!» Витя видит, дело неладно и кричит: «Знаете, в каком я отделении буду», – и сам в машину залез. Привезли его в милицию, поместили в камеру. Прошло немного времени, в камеру заходят три милиционера и первый спрашивает: «Этот, что ли, правдолюбец?» Витя галстук с шеи снял, чтоб в свалке не задушили. «Хорошо, что камера была очень узкая, я руками до стен доставал, это меня и спасло». Он вышиб их всех троих из камеры. Минут через десять заходит в камеру подполковник: «Что такое с Вами?» Витя ему рассказал. Он руками всплеснул: «Да что вы говорите? Какая несправедливость! Какая жестокость! Через полчаса мы вас освободим». Прошло полчаса, камеру отпирают: «Выходи». Витя вышел, идёт и думает, что его действительно освобождают. А конвойный сзади ключами его в спину тычет: «Скорей, скорей». Витя побежал и не заметил сначала, что бежит совсем не к выходу, а по коридору узкому, и у стен стоят восемь милиционеров. Тут ему поставили подножку, и очнулся он только в камере, весь избит. Лежит, вдруг вносят ведро с водой: «Умывайся». Вода грязная, тёплая, он умылся. И его выпустили. Оказывается, эти фронтовики сразу пошли в обком, нашли первого секретаря, он был на даче, приехали к нему (тоже фамилия Никонов, Виктор Петрович Никонов, с 1967г. 1-й секретарь Марийского обкома, значит, это в Йошкар–Оле было). Он сразу позвонил и Витю выпустили. Он Витю знал лично, тот не раз у секретаря дома бывал. Секретарь потом попросил его прийти к нему домой и сказал, что за трое суток дело закроют, всё уладят, но просит его после этих трёх суток уехать из города (милиция может отомстить). «Вот, товарищи коммунисты, ваши права человека. (И демократы не лучше.) И сейчас в эту минуту в каком–нибудь отделении милиции избивают человека. Я понимаю, что в таком заведении, как милиция, без этого не обойтись, но это зачастую переходит всякие приемлемые рамки. Людей просто калечат. А у нас говорится, что человека наказать может только суд». Ещё Витя сказал, что осуждённые по статье «сопротивление властям» из тюрьмы живыми не выходят, одна система.

ВП на это рассказал, как в Ялте были избиты А. Рекемчук и Ю. Казаков. Вероятно, это было давно, потому что, как он с иронией сказал, они в то время в классиках ходили. В Ялту в это время перевели 8-й отдел (полк, который охранял Сталина. ВП, между прочим, сказал, что в Сталина несколько раз стреляли. Нетрудно догадаться, что стало с покушавшимися). 8-й отдел порядок в Ялте навёл, а то там были грабежи и много хулиганства. А Рекемчука и Казакова забрали за то, что они шумели в ресторане. Не хулиганили, нет, а шумели. Привели их в отделение: «Кто вы такие?» - «Мы писатели». «Писатели! Ах, вы писатели». Их завели в комнату, в которой по стенам стояли милиционеры, и так избили, что Рекемчук целый год кашлял так: кхи–кхи, а на большее воздуха в лёгких не хватало, а если вздумает всё–таки откашлянуть посильнее, в лёгких страшная боль. И ни одного синячка. Спецы. «И какая же у них ненависть ко всем людям, - сказал ВП (да, развращены произволом). – Казаков с той поры пьёт».

ВП же М. Ульянов рассказывал, что его как–то целый месяц, когда он проезжал через площадь (не записал какую), капитан задерживал. Он его специально караулил. Ульянов спешит, каждая минута дорога – репетиции, съёмка, а он его по часу держал, то машина грязная, то ещё что, и специально на всю площадь «воспитывал» его: «Народный артист, как не стыдно» и прочее. Это мелкое, завистливое, злобное чувство перед человеком выдающимся.

О Е. Леонове ВП рассказывал. Тот опаздывал на съёмки, не смог купить билет на поезд. Пошёл к начальнику вокзала, изложил ему просьбу. «А Вы кто такой?» - «Я народный артист Леонов». - «Раз ты народный, так иди, постой с народом».

Фотографы из наших газет сказали, что да, лучше не говорить в милиции, что ты писатель или журналист, их не любят особо.

Я подивился всему этому, а ВП сказал, что государство разлагается на ходу.

Зашёл разговор о взятках. Фотограф из «ВК» сказал, что в одном городе, если приедет «скорая» надо взятку дать, до Вологды это ещё не дошло. Не говоря о чаевых в парикмахерских, ресторанах.

ВП сказал, что Череповец поставлен на контроль ЦК, в смысле общественного порядка. Очень много убийств, грабежей, хулиганства. Сказал о 16 полках милиции на Олимпийских играх.

Потом ВП рассказал о А. Прасолове, что он два раза в тюрьме сидел. Первый раз голодным забрался на птицеферму и пил там яйца. Его схватили, избили, посадили на 6 лет. Второй раз попал из тюрьмы в Москву и у какого–то писателя снял пальто с вешалки с бобровым воротником, а свою фуфайку повесил. Скитался всю жизнь, а тут впервые такое пальто увидел. Его посадили. А.Т. Твардовский потом нашёл этого писателя (после того, как ему Прасолов из заключения стихи переслал) и сказал ему, что он не только пальто должен был ему отдать, а и трусы, они ему всё равно ни к чему. С этими стихами Твардовский пошёл к зам. прокурора, записался на приём. Зашёл и говорит: «Я хочу Вам почитать стихи». Почитал. «Ну, что?» - «Прекрасные стихи». АТТ сказал тогда ему, где находится автор этих стихов, объяснил всё. Вскоре Прасолова освободили. Он и с собой покончил, что не мог перенести смерти Твардовского

Тут пришёл первый контейнер, и мы стали работать. Поработали мы, надо сказать, очень хорошо, шутка ли, не один десяток раз пришлось зайти на третий этаж, и вниз с грузом сойти. Особенно тяжёлый был письменный стол ВП. Очень красивый. Мне МС сказала, что это ВП обком на 50 лет подарил. Стол старинный, из какой-то барской усадьбы, его реставрировали и подарили.

В 18–ом часу всё закончили. Хачатрян и Андрей поехали оформлять все документы, а мы сели за стол. Через час приехали Хачатрян и Андрей, шофёр первой машины, Николай и Женя (знакомый Хачатряна). Сидели мы до 21-го часа. ВП подарил Николаю и Жене по книге, те очень довольны. Я помогал МС резать хлеб, резал картошку, а то она устала. Попрощался с ВП и МС и уехал. Вышел, а у велосипеда заднее колесо спустило, дошёл до дома пешком.

Когда я прощался, ВП спросил, купил ли я «Посох памяти». Он, очевидно, хотел мне его подарить. Я сказал, что купил, и что когда они с МС к нам придут, он мне его надпишет.

Итак, какие разговоры велись за столом.

ВП рассказал, что видел, как вешали девушку–украинку (националистку). «Как вспомню, как она поносила Советскую власть, так и сейчас страшно делается. «Да здравствует наша ридна самостийна Вкраина. Долой вашу кацапску…» - тут из–под ног у ней вышибли ящик, и я увидел, как красавица, черноволосая статная девушка превратилась в белый, страшный труп».

Потом Рудольф рассказал, что он видел, как у них в городе немцев вешали, стояли они на машине, машина отъехала.

Рассказал ВП об одном человеке, который после войны скрывался от жены. Его так контузило, что он стал импотентом. Жил в другом городе один, работал. Жена случайно приехала в город и увидела его, а ведь она думала, что он погиб. Поговорила с ним, стала звать снова жить вместе, он никак не соглашался. А она Фрейда не читала, ничего не читала. «Ничего, - говорит, - мне этого не надо». Всё–таки уговорила его. Пожили они недолго и вскоре разъехались насовсем. У него тяжёлый психоз, он ведь спал рядом, может, и пробовал что–нибудь сделать, а ничего. Мужики же это очень тяжело переживают, вот так и испортила мужику жизнь до конца.

Рассказал ВП о кризе, который случился с ним в Белоруссии. Выпили они на встрече с писателями. «Утром я встал, мне говорят: «Опохмелься», - а я никогда не опохмеляюсь. Ну, немножко коньячку». Тут ВП о Василе Быкове сказал, что в Белоруссии его культ. Как в Дагестане культ Гамзатова. К вечеру он опять незаметно сильно выпил, а ночью из носа, из обеих ноздрей кровь. Криз настоящий, только сосуды лопнули те, какие надо. И рассказал о каком–то поэте, у которого в аналогичном случае лопнули не те сосуды, а в мозгу. Он прилёг (поэт) на диван, а в соседней комнате жена с гостями сидела. Вдруг видят из–под двери в ним такая тоненькая ниточка крови ползёт. Вскочили, а он уже мёртвый.

Потом ВП о войне говорил (сейчас все выпили и каждый о своём говорит, а я только его слушаю), о том, какое потрясение производит ранение на человека, что предсмертные ранения, это как бы рождение, только в обратную сторону. О ранении вообще, что хоть куда ранен, в руку, в ногу, куда угодно, прежде всего, это страшный удар, он потрясает человека всего, и эта дрожь мгновенно распространяется по всему телу, и слышится, как в тебе что–то звучит, так протяжно и томительно д-д-д-дынь, и уходит куда–то в ноги. Сначала нет ни боли, ни страха, ничего в первые мгновения, только этот удар и звук внутри тебя. И вдруг всё кончилось – ВП руками от груди как бы что–то отбросил – это кровь пошла. И ты не видишь её, может быть, тебя в спину ударило, но ты чувствуешь – это кровь (тут он что–то именно о чувстве крови сказал, я пропустил, я ведь только кратко записывал, и выпивши уже, да и не успеть). А как кровь пошла – тут и боль, и страх. И обязательно звук, когда кровь пошла, обязательно человек вскрикнет, «мама» ли, или выругается, но звук у человека вылетает непроизвольно. Звук, как сигнал, что кровь пошла. ( Я, конечно, не дословно ВП привожу, а своими словами, магнитофон бы, он очень хорошо рассказывает, и слова, и интонация, и жесты, и выражение лица, что хочется слушать его.)

Вот последний крупный рассказ. «Какой я страхоты на фронте насмотрелся (а это всего страшней для ВП было). Бежал солдат (куда или откуда, и зачем он бежал, я не понял), мы смотрим, вдруг, словно рядом с ним разрыв снаряда. Убить его не убьёт, осколки ведь таким веером летят, скорей в пяти–шести метрах тебя убьёт, чем рядом. Земля осела, и мы видим, он вертится волчком. И тишина такая, и мы все смотрим на него, а он без звука крутится вокруг себя с бешеной скоростью. И вот это вращение живого человека, как волчка, тяжелее всего. И вдруг упал. Мы к нему, он мёртвый. Из ушей, изо рта, из носа кровь течёт, вся гимнастёрка в клочья на нём». (Я записал очень бледно, а именно этот рассказ сильнее всего поразил меня. И я потом ВП об этом сказал, когда мы на балкон вышли.)

Когда был разговор о взятках, ВП удивлялся, что он вот никому не может дать взятку, у него не берут. Лишь однажды, когда учился на Высших литературных курсах, решился дать взятку женщине, которая торговала театральными билетами. «Как я долго выбирал, кому дать. Всё ходил, обдумывал, и, наконец, выбрал. Она была такая толстая, добродушная баба». И он ей конфеты давал, а она ему билеты. Он все театры обошёл. А потом она ему сказала: «Ты бы, Витя, лучше мне деньгами давал». А то у неё дети, а от конфет что проку, ребята съедят и всё. Он потом ей каждый раз десятку (на старые деньги) давал.

Потом я уехал, и приехал снова в 21-ом часу. Какие ещё были разговоры, запишу завтра, а то уже времени 0.05.

 

1.07.1980

ВП и А. Хачатрян 24-го числа очень хвалили «Сталкера». ВП так вспоминал его, что ему тяжело сердце сделалось, и он отправился полежать.

Итак, что было потом 24–го числа.

Пришёл я домой взволнованный и радостный, немного шальной. И от того, что у ВП был, и был уже в домашней обстановке, и что помог ему… Вот почему и хочется мне после того удивительного и знаменательного дня у ВП становиться лучше… Пришёл я домой, дома никого. Я один совсем. Поставил чай. Пью чай, а душой весь там. И всё вспоминаю, и улыбаюсь, и смеюсь, и задумываюсь. А впереди ещё вечер. Что делать – о писании, чтении и речи нет. Что в голову пойдёт, когда я, как чайник кипящий, только что крышка не брякает. Так сидеть не могу, вина одному тоже не хочется, хотя и стоит в буфете. Думаю: «Поеду–ко я к ВП». Накачал колесо, сел и поехал. Вечер, машин и людей мало, да я и протрезвел почти, еду и думаю: «А как я зайду?» Ведь ВП и МС подумают: «Зачастил, своим себя почувствовал». Стало мне совестно, и поехал я домой. Отъехал с квартал, и так мне хочется ВП увидеть. А как зайти? Сказать, что кепку оставил, записную книжку, и вдруг они меня посидеть оставят, а это и есть навязчивость, влезание в семью без спросу. Еду я дальше, а хочу всё сильнее, но как зайти? Что сказать? И не могу, хочу зайти. Спою я ему и уеду сразу. От души сделаю, не как помощь, не как работу, а просто спою. Вернулся я к их дому. И тут началось. Не могу решиться. Раз 5 или 6 подъезжал я к дому и возвращался, 2 раза заезжал во двор, один раз и к крыльцу подъехал, и на два марша поднялся, а всё ж не решился. Так и ездил туда–сюда. И всё же решился, наконец. Поставил велосипед, иду по лестнице, и ничего не думаю. Иду медленно, а то как же я петь буду, если взбегу на третий этаж. Подошёл, дверь приоткрыта, хорошо, что не заперта, не надо звонить. Зашёл. Сидят за столом: ВП, МС и какая–то женщина (В.С. Старкова). Я дрожу весь, подошёл к ВП, сказал: «Простите, что я опять пришёл». Он смотрит на меня выжидающе и любопытствующе, и немножечко не то, что холодновато, а так серьёзно. Я сказал, что можно спою одну песню, не побеспокою их и сразу уйду. «Ну, пой, пой», - сказал ВП. И я запел. Пел хорошо, со слезами на глазах. ВП облокотился на спинку стула и смотрит на меня. Я пою. А боковым зрением вижу, что сзади в дверном проёме показалось белое пятно, хотело войти, но не вошло. «Ира?», – мельком подумал я. Спел. МС стала обнимать и целовать меня. Я хотел уйти. ВП меня пригласил посидеть. Я отказался раз, и остался. Белое пятно – был И.Д. Старков (начальник управления связи). МС сказала ему, кто я такой, и что Л. в «Союзпечати» работает, стала хвалить нас. ВП похвалил меня как писателя… Потом МС попросила меня ещё спеть, и я спел «На крылечке». Потом ВП рассказал (и это был его единственный большой рассказ, который я перескажу, а все остальные короткие рассказики), как ребята у него (Ира, Андрей и другой, а кто другой – не знаю) деньги на кино выпрашивали, когда они на Урале жили.

«Сижу я, пишу, слышу: стоят они у дверей, не заходят. Ира шепчет: «Когда папка медленно пишет, не надо просить, а как будет быстро, тогда можно». Я сижу, накатило на меня. Вдруг они меня за рукав: «Папка, папка». - «Ну, чего вам, идите, не мешайте» (это он очень смешно рассказывал). - «Папка, папка, дай на кино». - «Идите, идите». - «Дай на кино». Я ящик стола скорей выдвигаю: «Берите, берите, е.. м…, берите скорей».

Потом я рассказал, что дрова на горбу на зиму запасаю, а ВП рассказал мне, как рулон рубероида на плече в гору нёс. Затем Т. Четникова (актриса драматического театра) ушла, они стали о театре говорить, а минут через двадцать я ушёл. Перед нами стояли алюминиевые напёрсточки, ВП плеснёт нам всем из шкалика (подарочного набора) коньяку на донышко. А хорошо, обстановка самая семейная, посреди стола блюдо стушёной капустой, на блюдце два ломтика чёрного хлеба и ломтик сыра.

Коньяк мы пили из напёрсточков, а потом и вовсе его пить перестали, потому что ВП водку для сердца плохо пить, и водку мы пили из фаянсовых кружек, из каких чай пьют.

МС принесла печёной картошки. ВП ест её в кожуре, фронтовая привычка, там чистить некогда (да и, как я понимаю, на фронте нужно было всё съедать).

С. Хачатрян был во Вьетнаме и рассказывал нам.

ВП сказал о каком–то поэте–халтурщике, что он дрищет поэзией.

ВП сказал, что это отвальная (когда мы все сидели), и что никто из вологодских писателей не пришёл.

ВП (когда я уже вечером был) сказал, что если меня напечатают, так ведь неплохо, глядишь, с сотенку–другую подкинут. А я сказал (без рисовки): «Да, ничего, мы с Л. и так жить привыкли». Он засмеялся: «И мы с Маней тогда привыкли, а теперь вот так жить привыкли, и чего–то не хочется отвыкать» (мы тоже все засмеялись).

ВП рассказывал (днём) как, продвигаясь на запад, все шмотками постепенно обрастали.

ВП рассказал, что Ю. Казаков (когда он в классиках ходил), кому один палец подавал, кому два, а руку редко кому подавал (вот этого поганей не придумаешь…).

ВП (вечером) рассказал, что боялся и боится всяких жуков (есть такие большие, страшные), а МС нет: раз жука за пазуху, домой принесёт и рассматривает. Я сказал, что я тоже боюсь. Я и на самом деле боюсь, меня какой–то панический, поспешный ужас охватывает, когда на себе жука вижу. Скорей стряхиваю.

 

9.07.1980.

Стою в институте, разговариваю с однокурсницами, кто–то меня под локоть – Ира Астафьева. Сказала, что ВП просит меня зайти. Отошла она, у меня сердце и заходило. И чего–то совестно 24-го числа всё ещё, хотя я ведь ничего гадкого не сделал, не сказал, не подумал, и что–то он скажет.

Ходил к ВП, волновался не сильно. Он сказал о «Человеке–реке» и остальных рассказах, что их надо доводить. Показал мне бурку, которую ему подарил Гамзатов. Я сказал, что к бурке и шашку надо. Он засмеялся: «Ну, тогда и коня». Надел бурку. Я пригласил их с МС к себе на 11-е число. Придут.

 

11.07.1980

У нас были ВП с МС. Пришли в 15.45., ушли в 19.00. У меня настроение элегическое. (См. подробнее 25.07.)

 

14.07.1980

Вечером сходил к ВП, отнёс МС утюг для Андрея.

 

15.07.1980

Проводили ВП. Я боялся ехать, вдруг окажется, что мы как Леонида Ильича провожаем, но нет. Очень грустное расставание. МС заплакала, и Л. тоже. А мне сейчас (19.00), чем дальше, тем грустнее. Он улетел на рейсе 2596 в 16.40.

Сидим с Л. на кухне (20.00) и всё о ВП говорим. Ужасно грустно и тяжело. Л. опять заплакала, а у меня слёзы есть, но где–то за третьей дверью.

Какой тяжёлый путь прошёл я к ВП – от незнания к безразличию, к недоумению, к насмешке, к зависти, к тяжести душевной, к проблескам, к уважению и любви. И как много было в этом пути литературного, желудочного, поганого, пока я пришёл к человечному. Но ведь сперва сколько пришлось человечного в себе открыть и укрепить.

Никак не могу о ВП не думать – смотрю за окно: подорожники, малина, лопухи, трава, берёза, почему я ничего не сказал ВП, что хотел?

 

16.07.1980

Запишу вчерашний день.

Сдал экзамен по политэкономии… Пошли с Л. на вокзал, на автобусе №134 приехали в аэропорт. Ходим вокруг зала ожидания, а войти боимся, вдруг окажемся лишними. Потом я решил, что ВП тут нет, нет машины его, да и не стал бы он сидеть в зале, вышел бы на улицу. Только мы хотели зайти, выходят А. Хачатрян и Ира с Витей. Потом приехал ВП на машине, они заезжали проститься с невесткой (её вчера только из роддома выписали). Хачатрян зарегистрировал билеты, ждали самолёт. Четниковы приехали. В октябре к ВП поедут Ира с Витей, а МС и раньше съездит туда.

Хачатрян специально приехал из Череповца проводить ВП и сегодня уедет назад.

После того, как ВП улетел, мы с А. Хачатряном сидели в ресторане «Вологда». Он рассказал (со слов МС), что на банкете в честь 50-летия А. Романова был большой скандал.

ВП сказал Хачатряну, что осенью сядет за роман, когда всё уляжется, и он отойдёт от всего этого.

 

20.07.1980

В 10-ом часу приехал на велосипеде к МС. Поставили в бывшем кабинете ВП три стеллажа к стене, поговорил с МС о рукописи «Брусилова», которую она вчера Л. передала. В рукописи замечания ВП стилистического характера, а ни письма, ничего больше нет. И МС сказала, чтобы я ничего с рукописью не делал: она напишет ВП, он узнает в «Нашем современнике», и тогда МС мне всё скажет.

 

25.07.1980

Все эти дни читаю ВП и ничего не пишу. Да и не могу я после ВП писать, слишком уж хорошо.

Запишу 11-е число.

С утра в институте были две пары лекций. Пришёл домой в 12-ом часу. Готовимся. В 16-ом часу пошёл их встречать. Стою в аллее Предтеченского сквера, компрессор грохочет, машины идут, и вдруг дождь начался, да такой сильный, что я думаю: «Не придут они». Жду, жду, нет, не придут. Вдруг вижу, идёт кто–то под зонтом, а рядом с ним маленький мальчик, и фуражечка на нём с уголком на тулье из трёхцветного канта, я такую 9-го числа на Вите (внуке ВП) видел, их в 50-е годы многие дети носили, и у меня была. Присмотрелся я – они. Бегом к ним. ВП в резиновых сапогах. Дошли до нас, на пути рассказал ВП, как бродягу встретил ночью в старом доме на Советском проспекте, и как напугался. Дома он обошёл наши комнаты. А МС с ними нет, она позже придёт. Приготовил я стол в храме Юпитера (так у меня комната называлась, где был кабинет). Сели мы. (Я хотел купить коньяка – для ВП – и не нашёл нигде. Купил водки. Извинился перед ВП. Он: «Будем водку пить», но выпил немного.) ВП больше говорил, чем я. Рассказал, как в школе рабочей молодёжи они с дружками бочку с водой на голову директора школы опрокинули, и смылись ловко, что думали на них, а доказать не могли. А потом всю школу выстроили, и хотели наказать кого-то другого. Первый вышел из строя дружок ВП, а потом и он сам. Рассказывал о спецвыселенцах, это когда раскулачивали, что 10 тысяч людей умерли голодной смертью, их специально не кормили, и помочь было нельзя. Тендряков ему рассказывал, что он шёл с тарочкой кваса по улице, а на скамейке умирают голодные, он дал напиться, так его отца (он был кем–то в райкоме) за это чуть из партии не исключили. ВП рассказывал, что на охоте находил целые посёлки таких спецвыселенцев. Всё заросло травой, и всюду в избах скелеты, а на одной из печей он увидел два обнявшихся скелета, большой и маленький. И ВП сказал, что никогда от бога не будет прощения этой власти. Сказал, что мы (т.е. простой народ) выиграли эту войну для них (для высших коммунистов). Ещё о спецвыселенцах. На Чердыни был такой посёлок тоже. Там был комендант, а всем комендантам было дано право стрелять во всякого, кто попытается бежать. И это был совершенно невероятный произвол. Комендант ездил верхом на белой лошади, всегда пьяный и с маузером, и поговорка у него была: «Как вынаю, так стреляю». Когда он заезжал в посёлок, все от него прятались. (Что, тов. коммунисты, так ли было при Николае II Кровавом? Проводил ли он политику геноцида по отношению к собственному народу? И цель всего этого скотства ясна - подавить народ, лишить его напрочь какой–либо самостоятельности, совершенно заглушить волну пробудившегося самосознания, которое несомненно пробудилось в этой самой из бессмысленных и жестоких революций.) И ВП говорит, что народ сейчас недоволен, что в Москве опасаются восстаний, забастовок, но народ избрал самую страшную форму протеста – пьянство. Говорил ВП и о том, что и с нашей стороны в войну было не меньше зверств, чем со стороны немцев, а иногда даже и больше. Рассказал, что МС болела энцефалитом и 5 суток была без сознания.

Сказал, что в газетах печатается одна сотая правды, что Брежнев самовлюблённый, убирает всех, кто умнее его. Сказал, что в обкоме несколько этажей буфетов, для каждого этажа свой буфет – по чинам. А в кабинете Дрыгина, за спиной его, на стене кнопочка, он её нажмёт, открывается дверь, там большая комната, в которой всегда накрыт стол, и тут музыка, девочки танцуют (я как–то не довёл этот разговор до конца, а жаль). Рассказал ВП, как он на фронте уходил от приёма в партию. Когда их отвели с передовой немного в тыл, тут у них и замполит появился, а до этого они его не видели, и задался целью создать коммунистический взвод. Все вступили в партию, а ВП ни в какую. То ссылался, что у него в родне спецвыселенцы, а когда сказали, что это ничего, примем, сказал, что будто кто–то у него репрессирован был. Отступились. Потом уже, когда он в газете работал, из литсотрудников его повысили то ли в зав. отделом, то ли в зам. зав, но тут надо обязательно партийным быть, а ВП не согласился, и его снова в литсотрудники сместили. Ему какой-то писатель говорил: «Как ты уцелел. Просто удивительно» (что не смогли его в партию затащить). И потом ВП рассказал случай, про одного рабочего, который вступил в партию, выступал на собраниях, т.е. был активным и передовым. Повысил разряд, получил 4–комнатную отличную квартиру, а потом пришёл в партком и билет на стол: вот вам, он мне больше не нужен. Говорили о сельском хозяйстве, что оно в развале у нас. ВП сказал, что урожай 1916 года до сих пор не превзойдён, что в 30-е годы Советская власть совсем народ от мяса избавила, что если начнётся война, через месяц начнётся голод, трупы будут валяться на улицах. Сейчас увидели коммунисты, что заглушили всякую инициативу, подрубили личное хозяйство, и начинают что–то разрешать, но уже поздно. Рассказывал о гражданской войне, о партизане Щетинкине, что это был самый настоящий бандит. Рассказал, что красные партизаны захватили город, 4 тысячи было убито при штурме, а оставшиеся 2 тысячи, преимущественно мирное население, распилили на козлах, всех – женщин, детей, стариков. Рассказывал, как жили они в Чусовом, в какой хибаре, и как их хотели выселить, а он сказал милиционеру – вот ружьё, вот 16 патронов, я ещё с фронта стрелять не разучился. Как кормился с ружья, бывали времена, когда всю семью с ружья кормил. У них с МС первая была девочка, умерла от голода, и ВП говорит, что до сих пор он себе этого не может простить. Это, в основном, все разговоры. В середине их МС пришла. У меня на стене у книжных полок приколот потрет Сталина (в траурной рамке, выстрижен из старого журнала), она посмотрела и сказала: «Эх ты, пижон. Ну, ничего снимешь». (Он и сейчас у меня висит, правда, в другой квартире. Об ИВС, в известной мере, можно повторить слова, которые говорили о Септимии Севере: что ему лучше было совсем не родиться на свет, потому что был он суров и жесток, а если уж родился, то не надо было умирать, ибо он был очень полезен для государства.) Но что странно и как–то неприятно мне – ВП безразличен и холодноват был ко всему, что я ему показывал: ни колокольчик, ни сечку, ни футляр из–под книжки, ни старую книгу в руки не взял, сам не посмотрел. Или он всё это видел, а, может быть, что–то и получше, а, может быть, он считает меня одним из тех, кто охотится и собирает всё это из моды. Около 19 часов они собрались уходить, мы с Сашей провожали их…

ВП сказал о нашей квартире, а я сказал, что мне тут нравится.

 

26.07.1980

ВП мне ещё сказал 11-го числа, что партия натравит народ на интеллигенцию. И прибавил: «Хотя какая мы интеллигенция».

 

3.08.1980

В 22-м часу сходил до дома ВП, хорошо прогулялся. Настроение отдалённо сон напоминает, только во сне ни машин, ни звуков не бывает, люди говорят, но это не оформлено звуком. В большой комнате горит свет… Шёл и думал о ВП, о себе, о писаниях своих.

 

8.08.1980

Л. вечером ходила к МС, и принесла копчёной колбасы см. 40, 0.5 кг. Сливочного масла (не бутербродного) и несколько конфет «ассорти». Я и говорю: «Что ты, сумасшедшая, деньги–то хоть отдала? Тут ведь рублей на пять наберётся». Л. засмеялась: «МС не взяла, говорит, всё равно нас скоро открепят» (от обкомовского магазина – эти обкомовские магазины, наиболее яркий показатель единства партии и народа). МС ей сказала, что отец ВП, пока жив был, и жил у них, тоже частенько капризничал. Я и сказал: «Бессовестный, парня бросил в детстве, парень по детдомам детство провёл, а он под старость закапризничал».

 

17.08.1980

Вечером ходили к МС (Л. книги ей носила). Ира с Витей уехали к ВП.

 

18.08.1980

Смотрел в 16.00 передачу по книге ВП, и его ещё раз посмотрел. Читал вечером «Последний поклон».

 

24.08.1980.

21-го числа были у МС, поздравляли её с днём рождения, там были В.А. Оботуров, Г.Д. Соколов (из обкома), и подруга МС ( жена А.В. Петухова, Надежда). Когда Оботуров и Соколов ушли, я пел, и, когда спел романс Лиды из «Свадьбы Кречинского», МС заплакала. МС рассказывала, как летала в Индию, как ВП ей 420 рублей дал на это. Вынул из стола 4 сотни, он как раз премию получил. Рассказывала МС об отце ВП, что ему врачи сказали не расстраиваться, вот он и не расстраивался ни от чего, пил за гаражом, в бане (это уже здесь), ему МС попеняет: «Лучше ведь дома, никто не унимает».

 

30.08.1980

Вечером дошёл до дома ВП. Во дворе Ира, приехала 26-го числа. ВП поправляется…. МС пришло от него письмо, но я сказал, что мы в понедельник зайдём с Л. (Пошёл домой и опять тяжело и унизительно на душе.)

 

1.09.1980

Заходили к МС вместе с детьми. МС сказала, что ВП только начинает поправляться и делами не занимался. Я думал, что она что–нибудь знает о «Нашем современнике», о «Брусилове». МС рассказала о письме, которое ВП послал какой–то хлюст, наглое и оскорбительное письмо, что Вы зазнались, а кто же будет с молодыми заниматься, которые идут Вам на смену и т.п. Я подумал, что этот тип никому на смену не придёт.

 

3.09.1980

В 20-м часу свёз МС свой римский триптих, чтобы она его в подарок ВП отвезла. Они ужинали: Андрей с женой, Н. Петухова.

 

5.09.1980

Был вечером у МС, зашёл спросить о триптихе. Она сказала, что оригинально, и что обязательно отвезёт ВП. Сказала, что в «Смене» меня, быть может, приурочат к Куликовской битве, и что оттуда написали, чтобы я что–нибудь ещё прислал. Занёс Андрею два рулона линолеума, который они сняли в комнате МС.

МС рассказала, что когда они ходили с Витей в поликлинику за справкой, что он может ходить в детский сад, он увидел в поликлинике портрет кудрявого Ленина и сказал: «А вот Сонечка». Я Л. рассказал, она засмеялась.

 

8.09.1980

Вчера был у МС, красил пол.

 

11.9.1980

МС поедет к ВП 16.09.

 

12.09.1908

Вчера был с Соней у МС. Стихи о Куликовской битве ей не понравились, и я огорчился. Ещё МС сказала, что иногда ведёт дневник, записывая, что относится к ВП: что он сказал, кто был. Но так устаёт, что не всегда может записать, ведь и семья на ней. И самой нужно писать.

 

16.09.1980

Перепечатал кое–какие свои стихи для ВП, но не отнёс, когда с Л. и С. пошли к МС. И без меня у него много забот. В 20–м часу пришли к МС, потом Четниковы пришли. В 21-м часу собрались. МС и Н. Петухова поехали на машине Четниковых, а мы с Л. и С. дунули пешком. Пришли на вокзал, МС уже в вагоне. В 6 утра она будет в Москве, а через сутки у ВП.

 

19.10.1980

Вчера ходил к И. Астафьевой, она сказала, что МС приедет или в конце октября или в начале ноября. И ВП, наверно, с ней.

 

6.11.1980

Вечером с Л. и Соней пришли к Ире Астафьевой чаю попить, пили чай и поговорили хорошо. Под конец нашего чаепития позвонил ВП из Красноярска и сказал, что МС 10-го числа приедет.

 

11.11.1980

Пришёл к И. Астафьевой и узнал, что МС в больнице.

 

14.11.1980

МС приехала от ВП 10-го числа, и с ней случился страшный приступ аппендицита. Операция была 11-го числа. Сегодня Л. ездила к ней в больницу. Рассказала, как ВП обо мне хорошо говорит, и я взволнован и хочется скорее что–нибудь эдакое написать, а это горячка.

МС рассказала, что на демонстрации в Красноярске все портреты правительства, когда люди шли с демонстрации, покидали в Енисей.

ВП просил мне передать, чтобы я не писал стихов, не тратил времени, что в поэзии я ничего нового не скажу, чтобы всё время думал о прозе. И ещё ВП сказал, что я в стихах только эрудицию свою покажу, не больше. Сам он сейчас, как сказала МС, работает над второй частью «Посоха памяти», и хочет писать воспоминания о Л.М. Леонове, А.Т. Твардовском.

 

1.12.1980

Л. ходила к МС и видела там ВП. Приехал. Я слегка обрадовался, а ждал так сильно. И хочется сходить, и боюсь.

 

2.12.1980.

В 21-м часу позвонил: «Можно я приду?» Он сказал: «Нельзя (они занимаются домашними делами), приходи завтра». Я всё же дошёл до его дома, посмотрел на окна и вернулся.

 

3.12.1980

Днём два раза звонил ВП, он был занят. В 20-м часу пошёл к нему, его нет. Взял у Иры квитанции на подписку. Не пойду больше: и неприятно быть в подчинённой, на ступеньку ниже роли, и не хочется надоедать ему, и так сейчас, наверно, его посетители осадили, и я ещё тут. Я и прийти–то, собственно, хотел, чтобы посмотреть на него, давно не видел.

 

4.12.1980

Странно, но я сейчас так робею и боюсь ВП, как никогда раньше.

 

6.12.1980

Вчера был у ВП. Он сказал, как заявку в издательство писать, и сказал, чтобы я послал в Северо–Западное издательство, и в «Современник», и что он напишет предисловие. Шёл домой окрылённый. Я правильно сделал, что не послал тогда письмо ему и сам не заговорил о предисловии (совестно было у него просить). Когда зашёл к нему, волновался и обрадовался, увидев его.

 

11.12.1980

Л. вчера была у МС. Говорили обо мне: чтобы я как можно больше посылал в журналы, а при случае ссылался и на ВП, а я не хочу. Я так уважаю и почитаю его, что не могу имя его употреблять.

 

15.12.1980

Вечером ходил к ВП. Он чем–то занимался, что–то своё смотрел.

 

17.12.1980

Сегодня пойду к ВП, волнуюсь. Я снёс ему три рассказа, что–то он скажет. Он на съезде говорил с Михайловым, гл. редактором «Литературной учёбы», и сказал, что «Брусилова» там напечатают, а он необходимое предисловие напишет.

 

20.12.1980

ВП сегодня улетел в Красноярск

(С «Нашим современником» и со «Сменой» ничего не вышло, да я и не рассчитывал на это и не ждал, и если б не записал в дневник, то и не вспомнил бы. Сейчас читаю, удивляюсь, что это было. И ещё подумал, что если бы ВП не уехал от нас, я бы за ним, как Эккерман, целый том записал.)