На фото из фондов Библиотеки-музея: В.П. Астафьев в деревне Сибла Вологодской области, 1973 год

Публикуем воспоминания о В.П. Астафьеве писателя и публициста Сергея Борисовича Шумского. 

Сергей Шумский (1934-2008) родился в деревне Струково Красноярского края, в 1958 году окончил красноярское музыкальное училище, затем уехал в Москву, поступил в Литературный институт им. Горького - там и состоялось их знакомство с Астафьевым: Виктор Петрович, напомним, в 1959-1961 годах учился на Высших литературных курсах при Литинституте. 

В 1967 году С.Б. Шумский после работы в нескольких регионах переехал в Тюмень. С 1987 по 2003 годы возглавлял региональную писательскую организацию. 

Свои воспоминания об Астафьеве Сергей Шумский назвал 

РАДОСТЬ ВСТРЕЧ

Познакомились мы в 1960 году в Москве.

Я учился на втором курсе Литературного института им. А. Горького, а Виктор Петрович на Высших литературных курсах при этом же институте. Где и как произошло это знакомство, сегодня припомнить не могу, годы стирают с нашей памяти многие житейские моменты, остается только сам факт -­ была встреча.

Скорее всего, встретились в общежитии нашего института по ул. Добролюбова, 9/11, пообщались как земляки-красноярцы. В самом институте это не могло произойти, так как учились мы в разных зданиях, я в главном двухэтажном особняке – доме А. Герцена, а Виктор Петрович в пристрое у входа во двор, рядом с театром А. Пушкина. Двор институтский по Тверскому бульвару, 25, по московским меркам очень просторный и уютный: в центре большой сквер с крупными дубами и кленами и скульптурой в полный рост А. Герцена, затянутая сеткой железной площадка для спортивных игр, а за ней – низкое длинное строение барской конюшни, где в бывших стойлах жили сотрудники, в том числе и писатель Андрей Платонов, работавший одно время институтским дворником. Жена его проживала здесь и в наши годы.

Это редкая архитектурная соразмерность барской усадьбы среди ка­менных нагромождений сохранилась и поныне, приятна глазу как достопримечательность столицы.

Поразительными качествами наделила матушка-природа человеческую натуру – чувствовать, распознавать в других людях родственность души. По пристрастиям душевным, увлечениям творческим, по внешнему ли облику ­– как, каким образом это происходит, почему, кто управляет нашими порывами и помыслами? Характер, чутье, зов природы? Загадка.

Может быть, что-то другое?

Но, в сущности, никакой загадки тут нет, всей нашей сутью правит пси­хика настроения, которая удерживает в своих запасниках все пережитое и увиденное. И пространство, и время мы преодолеваем по необходимости в нашем воображении – наяву и во сне. Прошлое в настоящем, а будущее в прошлом – все с нами и при нас, закон жизни и закон всего живого на земле.

И здесь очень уместно привести мудрые слова Сократа: «Когда рассуждаешь, подумай о прежде бывшем и сравни его с нынешним, и все, что не явно, явным сразу окажется».

Иногда я поднимался на седьмой этаж общежития. Высшекурсники зани­мали верхние этажи и проживали по одному в комнате. Нас же, студентов, размещали по два человека и только на пятом курсе расселяли по одно­му, чтобы мы могли написать дипломную работу и успешно защититься. В общем, условия проживания были у всех великолепные, ни в одном мос­ковском вузе, как и во всей стране, таких студенческих благ не было. Мы это знали и гордилась вслух и про себя.

В народе не случайно сложилось присловье – земляк земляка видит издалека. Землячество, несомненно, определило наши добрые дружеские от­ношения с В. Астафьевым на многие годы. Хотя слово «дружеские» в пря­мом его понимании здесь не совсем уместно, поскольку мы просто не мо­гли подходить быть друзьями: Виктор Петрович был старше на целых де­сять лет и смотрел на меня хоть и ласково, доброжелательно, но требо­вательно, строго, с высоты своего возраста участника Великой Отечественной войны, ну, и житейского и писательского опыта. Он состоялся к этому времени как личность, как писатель, был признан и уважаем. После публикации понести «Звездопад» о нем много писали и говорили. Я сразу прочел повесть взахлеб, и меня потянуло к земляку.

Когда я вошел первый раз, Виктор Петрович сидел за столом, обложив­шись книгами и тетрадками и перед ним светила настольная лампа, хотя в окно ярко проглядывало солнце.

– У меня, Серега, грамотешка небольшая, ха-ха!.. – похохатывал он сам над собой. – Никаких высших и средних я не кончал... так по коридорам малость потолкался... Вот и умнею рядом с книжками, ха-ха! А дураку где умнеть? Да и глядело слабое, один глаз почти ничего не смотрит. «Язы-ыко-зна-ание, – медленно, с помощью пальца, прочел он на обложке книги. – А какая это на хрен наука о языке, скажи мне? А? Язык не знать надо, а чувствовать. Вон моя бабка не могла прочесть ни одного слова, а го­ворила – заслушаешься. Я от нее все перенял, вспомню, как...

После первой же встречи мы узнали многое друг о друге. Я рассказал, что родился и вырос в глухом таежном углу в двухстах километрах от железной дороги, которую впервые увидел в шестнадцать лет, ну, и город Канск, куда пригнали стадо овец на убой.

Виктор Петрович много рассказывал о своей родной Овсянке, и про Игарку, где жил все детские годы в детдоме.

Во всех этих местах я бывал, плавал дважды до Дудинки, жил целый год у брата в г. Норильске. Дудинка и Норильск в заполярной зоне, а Игарка – чуть южнее, километров на триста, на бугристом берегу Енисея.

За семь лет жизни в Красноярске я облазил все окрестности. В летние и осенние месяцы часто ходили на рыбалку, за ягодами, грибами, орехами, за черемшой – всего было в те времена в изобилии в таежных местах, по левую сторону от Енисея. А по правую часто забирались на знаменитые «Столбы», что расположены ближе Овсянки, шарились по дебрям и ущельям вокруг лысой горы Токмак. Мы ее в шутку прозвали Тык-Мык, так как забраться на нее невозможно, да и делать там нечего, она «лысая». Места вокруг Красноярска изумите­льные по красоте, величественности и неприступности береговых скал и горных уступов – действительно дивные. Отсюда и название города поя­вилось – Дивногорск.

… Москва процветала в те годы, магазины ломились от изобилия колбас, продуктов и сладостей, но мы, студенты, жили скудно, многие впроголодь, и я к таким относился. Старшие братья редко помогали деньжатами, они знали, что я самостоятельный с детских лет и выживу в престольной. И старался как мог, был старостой все пять лет, а с третьего курса добил­ся повышенной стипендии. Моей привычной пищей была картошка в мунди­рах, с капустой или огурцами, иногда с докторской колбаской за 16 коп. сто гр. Обедали в институтской столовке, там дешевле брали с нас.

Несколько раз я занимал у Виктора Петровича рубль или два на хлеб. После реформы денежной нам, студентам, платили по 25 рэ стипендии, а высшекурсники получали аж по 150 рублей – по тем временам это большие деньги.

Но однажды я поднялся к Виктору Петровичу со своей большой радостью – мою пьесу «Свои дороги» приняли к постановке в Центральном детском театре, и я получил солидную сумму гонорара – две тысячи рублей!

Это был первый мой творческий успех. Виктор Петрович посмотрел на меня своим внимательным взглядом и похлопал по плечу.

– Рад за тебя, Серега, сибиряки мы, нас... – и он показал кулак.

Я купил себе модное пальто, остальные деньги отложил про запас. 

Я, конечно, поведал в нескольких словах, о чем шла пьеса. В 1957 году на каникулы после первого курса в музыкальном училище я отправился на строительную площадку будущей Красноярской ГЭС и устроился в пи­онерном поселке (будущем Дивногорске) плотником. Хотелось, помимо заработка, написать пьесу о строителях будущей ГЭС, я даже рекомендацию взял в краевой писательской организации, меня там знали, я пробовал писать драму и раньше и показывал им.

За три месяца я потрудился и на бетонных работах, спускался в кессон под мостовую опору. Работал я кессонщиком и раньше на правом берегу Красноярска – опускали «опрокинутые стаканы» под водонапорные башни. Тяжелая работенка под большим давлением воздуха. Даже травму однажды получил – в камере выхода сорвался с дверной ручки от перепада дав­ления домик и ударил меня концом в бровь, думал, что останусь без глаза.

А вернувшись в Красноярск, за месяца два накатал пьесу, показал в писательской организации и вот оказался в единственном в мире прес­тижном институте...

– Дивногорск – это рядом с Овсянкой, – проговорил Виктор Петрович. – Овсянка моя...

Он повторял несколько раз: «Овсянка моя...» – вздыхал и надолго умолкал.

Думаю, что разговоры с Виктором Петровичем о его родной Овсянке и подтолкнули меня уехать в свадебное путешествие именно в Овсянку. Мы поселились в доме его тетки Апраксиньи Ильиничны, сняли большую ком­нату. Десять дней загорали, купались в Енисее собирали камешки, даже походили по берегу быстрой речки Мане – сладкие дни пролетели как один миг счастья. Было это в 61 году, сразу после третьего курса. Теперь вот – только одни воспоминания греют душу.

Виктор Петрович в те годы жил в городе Чусовой.

***

Талант. От рождения он, дар Божий или проявления натуры, умения тру­диться душой?

Задатки к творчеству заложены у всех Богом, но далеко не все способны работать, творить душой, возвышать себя духовно, то есть вдохновляться. Хотя, оглядывая жизнь людскую по сути проявления страстей телес­ных и душевных, поражаешься: сколько же гордыни у человека, самомнения, чванства, недоброты по отношению к другим, иногда даже самим близким людям, ради одной мнимой цели – возвысить себя, утвердить, утешить, по­забавить, И ненасытность этих порывов, изощренность действительно поразительна для воображения.

Человек родился. Человек появился на Земле, предстал перед Богом, ко­торый благословил его и обрек на вечные блуждания, сомнения и терза­ния в бесконечных пространствах мира, внешнего и внутреннего, что вокруг и в нем. Beликое таинство рождения жизни и всего живого.

С первыми шагами по Земле люди пытались уловить, распознать, выразить эти поразительные, чудные проявления всего живого и трепетного, выразить телесно и душевно, прикосновением к теплу и красоте, к дивным звукам и краскам природы – восхищались, страдали, терпели.

В сущности, ничего не изменилось в мире и человеке и поныне – мир манит и пугает, гнетет и возвышает, жизнь прекрасна и заразительна! И человек в вечных поисках и заботах: как запечатлеть весь трепет живого в музыке, в живописи или в слове – самом великом богатстве, которым владеют люди.

Способов выразить настроение словом много, но многие ли знают хотя бы основные средства выражения наших чувств?

Сам Виктор Петрович так определяет состояние человека и его способностями творить:

«Что движет сознанием художника, прежде всего музыканта, живописца, поэта? Подсознание. Оно, оно, нами не отгаданное, простирается дальше нас, достигает каких-то, может, и космических далей и тайн. Тайна и движет творчеством, потому-то все великие гении земли верили в Бога или вс­тупали с ним, как Лев Толстой, в сложные, противоречивые отношения. Бог есть Дух. Он всегда с нами, даже когда вне нас. Он – свет пресветлый – и есть та боязная тайна, к которой с детства прикоснувшись, человек замирает в себе с почтением к тому, что где-то что-то есть, а когда один остаешься – оно рядом, оно постоянно оберегает, руководит нами, одаривает, кого звуком, кого словом и всех, всех – любовью к труду, к добру, к созиданию».

Вначале было слово.

Русский народ утвердил в своем многовековом опыте: слову – вера, пти­цам – воздух, рыбам – вода, а человеку – вся земля.

За словом – дело. Творить словом, трудиться, вещать, проповедовать, метать словом, бросаться, болтать, блудить, поносить…

Сколько же действительно возможностей слова отразить и выразить человеческую натуру, его психологию и необузданные порывы тела и души?

Пять основных средств слова, которыми пользовались художники слова с древних времен. Виктор Астафьев умело, может быть, не ведая о их существовании, употребил уже в первом рассказе «Сибиряк», уже здесь обозначился стиль его повествования – действие, мир души, символы и картины действительного и воображаемого.

«Марш окончен. Большая изнурительная работа позади. Бойцы из пополнения шли трактами, проселочными дорогами, лесными тропинками, дружно карабкались на попутные машины, и все равно это называлось, как в старину, маршем», – это первый способ изображения, рисования словом.

Рассказ, повествование – самый распространенный способ в литературе воссоздать картину жизни, природы, действия – того, что по-ученому называется сюжетом, фабулой.

«– Ну и вид у вас! – шутливо проговорил лейтенант, – Попортили здо­рово вы, наверно, крови старшине в запасном полку...

– Всякое бывает, товарищ лейтенант.

– Фамилия?

– Савинцев моя фамилия, Матвей Савинцев, я с Алтая».

Это прямая речь. Второй способ выражения действий и событий.

«Разговоры все больше на одну тему: дадут или нет сегодня поесть? Единодушно решают: должны дать, потому как здесь уже передовая...»

Не собственно прямая речь. Третий способ.

«Попить бы», – появилась первая, еще вялая мысль...

…«А связь-то как же? Вот беда».

Разговор с самим собой. Четвертый способ выражения.

«Но Матвей ничего этого уже не слышал. Передним ним колыхалось бе­сконечное ржаное поле. От хлебов лились сухость и жара. Он совсем бли­зко увидел колосок, похожий на светленькую бровь младшего сынишки».

Собственная картина мира, или свобода ассоциаций.

Пятый способ и, несомненно, самый емкий и эмоционально насыщенный, поскольку в нем наиболее образно, красочно преподносятся, рисуются разнообразные, реальные и фантастические картины, мира – видимого и невидимого. И мы ими увлекаемся, завораживаемся, верим, что над полем ржи действительно летит «верный монах», или разговаривает человеческим голосом мерин Холстомер.

Умел эти необычные картины рисовать и В. Астафьев как истинно само­бытный мастер слова – в стихийно-народном духе, самозабвенно, часто необузданно, с упоением и восторгом.

***

Написать письмо Виктору Астафьеву в Вологду меня заставило желание продлить наши добрые земляческие отношения, начатые в давние литинститутские годы в Москве.

Я пригласил Виктора Петровича в первом же письме посетить нашу Тюменскую область, о чем я говорил при встрече с вологжанами В. Беловым и В. Коротаевым.

За три года работы редактором многотиражки «Авиатор Тюмени» я об­летал на самолетах и вертолетах всю громадную Тюменскую область вдоль и поперек, часто публиковался в областных газетах и по радио, но многие события и судьбы не вмещались в газетные материалы.

И я начал писать рассказы. Так вот и случилось, что первые четыре рассказа оказались у В. Астафьева. Передал я их через Леонида Фомина вместе со сборником «В пору жаворонков», где опубликована моя повесть «Соболихинскнй баянист». К этому времени я уже работал редактором Тюменского отделения Средне-Уральского книжного издательства, часто бывал в Свердловске (теперешнем Екатеринбурге), общался с Леней, ко­торый с давних пор дружил с В. Астафьевым.

Отношение к моим творениям участливое. И позднее я убедился, что так заинтересованно и доброжелательно относился Виктор Петрович ко всем, кто к нему обращался, а обращались к нему оценить свою писанину мно­гие со всех концов страны и из-за рубежа.

«Дорогой Сергей!

Рассказы твои, присланные Леней Фоминым, подзалежались у меня – опять я был занят последние полтора года, и рукописей скопилось много «Но вот попал в больницу – простудился и нарушил роздых – я листаю рукописи, отвечаю на письма.

Рассказы твои написаны уверенной рукой, они почти уже «на уровне», но им мешает некоторая эскизность – в обоих рассказах взят как бы один только, верхний пласт, а этого очень мало. Лучше, полнее написан рассказ «Ночь после пожара» (лучше б назвать просто «После пожара») и больше, постоянно задерживаться на образе пожара этого самого, при­стальней и на протяжении всего рассказа описывать пепелище, как оно то разгорается, то вновь затухает и как с него уже тащат столы и еще чего-то, как оно пахнет, как дети детсада с ужасом смотрят на то место, где они раньше играли, веселились, пели, как раньше сама Лида почему-то врала и явилась на пепелище, стоит, смотрит, плачет, не зная зачем и по­чему, но мы-то знаем, знать будем – это ее жизнь сгорела случайно запросто и из этой жизни все как-нибудь воруют, ворует и главный герой тайную и грешную любовь и т.д. и т.п. – вот Вам второй пласт. Ну а если Вы напишете все муки женщины, живущей с пьяницей, о том, как из-за него, возненавидев всех мужчин, она все же, влекомая плотью, ползет ночами украдкой к молокососу и видит его насквозь, и потом, как бы получив плату за весь стыд и муки, тая ребенка, посланного вместо потерянной дочери, она отваливает от него, уходит в себя, в свою «тайную жизнь», то вот Вам и третий пласт.

Вообще рассказ получится только в том случае, если Вы примете сторону «зрядадельную», т.е. женскую. Вот так. Второй рассказ Вам лучше бросить, использовать материал его где-то в другой вещи. Желаю Вам всего хорошего, не бойтесь работы, особенно в рассказах, писать их все же – большое удовольствие.

Кланяюсь – В. Астафьев».

Несколько слов в письме мне не удалось, как ни старался, разобрать и прочесть, вынужден эти пропуски обозначить многоточиями. Почерк У Виктора Петровича наитруднейший – это знали все, да и он сам знал, но ничего поделать не мог, ранения давали о себе знать.

***

В 1978 году в издательстве «Современник» у меня вышел сборник прозы «Качели» стотысячным тиражом. В книгу вошли повесть «Соболихинский баянист», одиннадцать рассказов и записки о археологической экспедиции на Дальнем Востоке «С грузом тысячелетий». По содержанию, по объему издание получилось, вызвало интерес у критиков и читателей. Ребята из издательства предлагали без промедления вступать в Союз писателей.

Книгу я сразу же послал Виктору Петровичу и попросил у него реко­мендацию. Он вскоре ответил, о книге отозвался с похвалой, но в реко­мендации отказал, мотивируя тем, что у него в данное время очень сло­жные отношения с Союзом писателей, много нападок со стороны критиков и недоброжелателей за его выступления и взгляды – все это, наверняка, повлияет на реакцию при моем приеме. Так, скорее всего, это и было бы при рассмотрении моей кандидатуры.

Трудностей с рекомендациями я не испытывал: с радостью написал мой учитель В. Розов, известный уральский прозаик Н. Никонов и К. Лагунов, в те годы руководитель Тюменской областной писательской организации. И сразу же меня приняли в Союз писателей СССР – удостоверение то храню с душевной теплотой в своем архиве.

***

В начале семидесятых, работая редактором издательства, я готовил к изданию рукопись Л. Суриной по лекарственным растениям Тюменского региона, и она меня познакомила со знаменитой в те годы травницей Ириной Федоровной Спиридоновой, жившей под Тюменью. Мы часто ездили по окрестностям, собирали травы, рыли корни. Позднее о судьбе известной травознайки я написал пьесу «Судили знахарку», по ней был поставлен телевизионный фильм.

И в те же годы я приобрел в сорока километрах от Тюмени, но уже в Свердловской области, усадьбу с избенкой и большим огородом и стал выращивать многие лекарственные, пряные и съедобные растения – сей­час их у меня насчитывается более семидесяти. Занятие это очень увлекательное и нетрудное, нужно только знать и хотеть. И в лесу многие растения собираю и заготавливаю для своих нужд, лес для меня – дом родной, радостно бродить в нем, дышать его ароматами и покоем, пением птиц.

И тогда же я послал В. Астафьеву семян некоторых пряных и питатель­ных растений и получил от него благодарственное письмо:

«Дорогой Сережа!

Ты может и мимоходом, «не всерьез» предложил мне семян, а ведь не откажусь от них. У меня дом в деревне и огромный участок, на котором растет трава, в основном дикая, – пырей и деревья там и сям. Я и не пы­таюсь облагораживать участок, но я люблю, чтоб в нем была всякая всячина, так на Урале ....... участок я ........ все, что растет в лесу и все там есть, и все мне там это и жалко.

Пришли мне всего помаленьку и напиши, как, где и с чем садить…………………………..

всего, если есть у тебя, анису! Вывелся на Руси анис! А вся Европа пьет водку с анисом, нам же он нужен для засолки капусты, да и для распространения по нашей глухой и оглохлой деревне.

Я закончил, начерно правда, весь «Последний поклон», устал и даже вчерашнее сообщение о том, что утверждено мое собрание сочинений (его несколько раз бодали) меня не встряхнуло. Едва ноги таскаю, давле­ние, болит голова, толстопуз, сам себе противен. Собираюсь на юг – отдо­хнуть и подлечить легкие. Будешь писать Лене, передай привет.

Кланяюсь – Виктор Астафьев». (Отточиями обозначены слова, которые С.Б. Шумский не смог разобрать в письме В.П. Астафьева. - Прим. ред.)

Послал я Виктору Петровичу семян аниса, огуречной травы, любистока (любим-трава), эстрагона-тархуна, кресс-салата, базилика, чабреца, кинзы (кориандра). Написал подробно, как сеять, выращивать и употреблять в пищу и приправы. Других трав, таких, как салат, шпинат, портулак, настурция, спаржа, ревень, сельдерей, пастернак, петрушка, не выслал, надеялся, что он сам их выращивает. Ну, а мяты перечной, кошачьей, тоже не смог, так как их лучше разводить корнями. При оказии поделюсь.

Позднее узнал, что многие из трав Виктор Петрович посадил в огороде и они прижились, росли, но огород, как я свою деревню, вскоре пришлось покинуть и уехать в Красноярск. Родина звала, мечта сбылась.

***

А мечта попутешествовать по склонам Восточного Урала теплилась у В. Астафьева тоже многие годы. На Западном Урале он бродил несколько раз с Леней Фоминым, давним его другом. А вот по восточным дебрям и скло­нам, там, где прошлись когда-то пешком и по воде легендарные гиперборейцы – мечталось, в снах виделось...

Давно замечено, что человека манит и притягивает туда, где осталось тепло детства, свет и красота родных мест. И Виктор Петрович томился, тосковал, перебирался то в Чусовой, то в Вологду, то в Пермь, все-таки ближе к заветному, а потом махнул в родную Овсянку, зажил счастливо и просторно и в ней, в Овсянке, упокоил свою мятежную душу рядом со сво­ими предками. Это было и есть счастьем истинного русича!

В Тюмень приезжал В. Астафьев в 1963 году, встретился на Центральной площади с К. Лагуновым, тогдашним руководителем писательской организа­ции, поговорили о чем-то, и он тут же вернулся на железнодорожный вокзал, уехал. Никто сегодня не может сказать, о чем был разговор и о цели приезда: в живых не осталось никого. Но ходили слухи, что и Астафьев намеревался переехать на постоянное жительство в Тюмень.

Однажды я сделал предложение Виктору Петровичу приехать в Тюмень. Но он отказался – было это в 1974 году, черновика моего письма, к сожалению, не сохранилось, может быть, осталось письмо в архиве писателя, не знаю этого. Но вот его ответ у меня есть.

«Уважаемый тов. Шумский!

Благодарю Вас за любезное приглашение, но нынешний год у меня юбилейный и весь уже расписан, да и нездоровье угнетает – на поездки столь дальние и долгие меня просто не хватит.

Может быть, удастся в другой раз исполнить Вашу просьбу, а пока еще раз спасибо за любезность –

Всем тюменцам кланяюсь.

В. Астафьев.

17 марта 74 г.»

Много позже, а именно в 1991 году, мы договорились с Виктором Петро­вичем о поездке по Тюменской земле. При разговоре о предстоящем путешествие лицо его крупное полыхало красками, глаза теплились, брови вздрагивали, и весь он оживлялся, махал руками, как будто это уже сл­училось – явь, те земли...

– Хочется посмотреть Салехард, покрутить Полярный круг, – вспоминал он не раз, – Мужи, Саранпауль – одни названия чего стоят!.. Побродить по предгорьям, там, говорят, геологи открыли много точек с залежами ра­зных дорогих и редких металлов, золото прямо в траве валяется... А народец этот северный – зыряне зырят по тундре, ненцы, ханты. Северяне, пожалуй, единственные на земле, не потеряли свои вековые традиции, самобытность, привычки и повадки. Вот мое письмо:

«Здравствуйте, Виктор Петрович!

Докладываю о поездке по Оби: она возможна.

1. Я написал о Вашем желании Юре Афанасьеву, нашему хорошему прозаику, он всю жизнь живет в Мужах (Шурышкарокого района) и попросил его помощи, Юра – северянин, рыбак и чудак.

2. Договорился с Тюменским пароходством (вел разговор с главным ин­женером Яшиным Валентином Николаевичем, начальник в отпуске), они обещают отдельный катер. Яшин заверил, что сделает все для удобного плавания. Время – июль, август самое подходящее.

Хотелось бы у Вас узнать: откуда лучше отплыть – из Тюмени, Тоболь­ска или из другого места? Нужна ли встреча здесь с местным начальст­вом? С первым секретарем обкома я познакомился, он неплохой русский мужик. Но я ему, помня Ваш наказ, не говорил о предстоящем плавании. Короче, черкните по необходимости, время терпит. А может быть, я до лета появлюсь в Красноярске, у меня есть туда нужда, там живут старший брат и сестра.

И я бы, разумеется, хотел с Вами сплавать.

После съезда сидел в Голицино, ездил на Новый год в Запорожье с сынком к старшему брату-фронтовику, Вашему ровеснику. Вернулся на прошлой неделе.

С Наступающим 1991 Вас, Виктор Петрович, пусть он для Вас будет до­брым, прибыльным (рынок же!) и здоровым. Травами я по-прежнему занимаюсь, много выращиваю в огороде – если будет желание, посмотрите. А если есть те­перь какая нужда подправить что, скажите, напишите, чем могу.

Всего Вам лучшего!

Ваш земляк С. Шумский.

26 янв. 91 г.

 

«Дорогой Сережа!

Очень рад, что ты не забыл о моей просьбе, что хлопочешь и готов сплавать со мной.

Конечно, хорошо бы уплыть прямо из Тюмени, зайти в Тобольск и посмотреть на Васюганские болота, проплыть устье……………………. (название невозможно прочесть, а неточность с болотом простительна), ……………– катер-то тем хорош, что где надо остановиться можно и порыбачить и поговорить с народом спокойно.

А насчет встреч? Я потерял к ним всякий интерес, в надсаду они мне, но коли надо – с творческим активом и с секретарем – готов поговорить. Ну и у Коли Шамсутдинова надо побывать, погутарить.

Вот теперь буду жить мечтой о поездке, в которую давно собираюсь. Лечиться, Сережа, некогда, живу на износ. Люди наши беспощадны, сами себе покоя не дают и своим писателям, как могут мешают, особенно корреспонденты и репортеры всякие и приблудные творцы.

Ну, да Бог им судья.

Обнимаю – Виктор Астафьев.

12 февраля 1991 г., Красноярск

В Красноярске будешь – мой телефон 25-39-94, деревня рядом с огородом, дом на улице Щетинкина, дом 27 (нижний конец села). С весны я живу там. Жену звать Мария Семеновна».

К большому огорчению многих, эта многообещающая и интересная поездка не состоялась: Виктор Петрович приболел и прислал телеграмму об отмене путешествия.

***

Особенно теплые и радостные воспоминания у меня остались от трех поездок в Красноярск и в родную деревню В. Астафьева Овсянку, где про­ходили всероссийские дни «Литературные чтения в русской провинции».

Каждая поездка – это прежде всего встреча с Родиной, с родными лю­дьми, местами, улицами и домами, где когда-то пришлось жить, работать, учиться. Особенно памятны выступления перед людьми в самой Овсянке с участием Виктора Астафьева, в Дивногорске, Красноярске, Уяре, где меня принимали как земляка, так как рядом Канск, куда съездил проведать свою сестру Аню, могилу матери. Да и до родного Тасеевского района было недалеко, по сибирским меркам каких-то полтораста верст. И один раз выбрался, побывал в Тасееве, Сухове и Струкове.

Самыми теплыми были встречи с братьями по перу, с некоторыми знакомился, с другими встречались как со старыми друзьями – крепкие пожимания рук, обнимания, взгляды, улыбки, стопки за обедом. На всех чтениях бывали Валентин Курбатов из Пскова, Михаил Кураев из Санкт-Петербурга, Анатолий Буйлов, Владимир Полушин, Валерий Латынин, Алексей Бондаренко и многие другие.

В каждый приезд – памятное, волнующее событие. Во второй, в 98-м, – освящение часовни Святителя Иннокентия Иркутского, которую построили и сложили из тесаных брусов без единого гвоздя за несколько дней, И в этот же день – большой литературный вечер на берегу Енисея, на крыльце библиотеки, построенной с помощью знаменитого земляка. С этих литературных чтений я увозил домой пудовый груз – пятнадцатитомное собрание сочинений В. Астафьева. Факт исторический: за всю историю русской литературы ни у кого из писателей не выходило полного собрания при жизни.

В свою очереди я подарил Виктору Петровичу несколько своих книг, вы­шедших в разные годы.

А на «Литературные чтения» в 2000 г. собралось очень много народу – писатели, критики, библиотечные работники из разных мест России. Пуб­лики тоже стекалось из окрестностей много.

Заходили с Алексеем Бондаренко в гости к В. Астафьеву, пили чай, вспо­минали былое. Виктор Петрович чувствовал себя неважно, глухо подкашли­вал. Но все равно выходил с батожком за калитку, встречал гостей – бодрился, приветливо вступал со всеми в разговоры, бросал шутки.

Во дворе, сразу за узким дощатым проходом, за низким штакетником росли два маленьких кедра, елка, раскидистый куст калины с кистями красных ягод, которые гости мимоходом срывали и клали в рот. Я тоже отве­дал спелой калины.

А в полдень прямо на берегу Енисея были накрыты столы длинные с разной снедью и выпивкой. Лавки, как и столы, из свежеструганных плах вод пологами из пленки на случай дождя – от всего исходил первоздан­ный дух сибирского раздолья!

Светило яркое сентябрьское солнце. Енисей катил свои тугие воды, лас­кали глаз вековые сосны на противоположном берегу. Чудо: как они удерживались на склонах и скалистых глыбах?! Чудо природы и всего живого на этой прекрасной родной ЗЕМЛЕ!

Нарядные бабки водили хороводы, толкли мелкий галечник, звучали пе­сни, тосты, музыка, говор, смех – что еще лучше может расположить к ум­ным беседам и душевному умиротворению?! Есть в нашей России два ве­ликих достояния – необъятные земные просторы и такая же широта души. Загадка русского человека – называют те, кому это недоступно понять и ощутить сполна!

Потом прогулка на речном трамвае к стодвадцатиметровой плотине ГЭС, подъем в водной камере, плавание по морю, уходящему ширью и изги­бами в далекие южные плоскогорья. Не раз обозревал и снизу и сверху Красноярскую ГЭС – это творенье рук человеческих производит неизгла­димое впечатление.

В последние перестроечные года вокруг В. Астафьева велось много всяких толков о его изменчивых взглядах и настроениях, о его размол­вках с В. Распутиным и В. Беловым и другими писателями, с кем он рань­ше поддерживал отношения. Ну, и грязное, по-жидовски капризное письмо Эйдельмана.

Думается, что все это суета, и она уляжется и забудется, как сон бредовый. Все это уже было и все прошло: скучно, господа! Какие и с кем были размолвки и перепалки у наших классиков девятнадцатого и два­дцатого веков – кто о них сейчас вспомнит и вспоминает?

Все определяет творчество и творения, которые оставляет писатель будущим поколениям. В. Астафьев, несомненно, останется как Мастер рус­ского Слова – это бесспорный факт.

… Небольшой домик на бугристом берегу Енисея виден отовсюду, его знают и к нему идут люди, чтобы поклониться таланту.

Маленький огородник с цветами и грядками, банька, беседка... И сто­лько теплоты от разговоров и незаметных откровений и взглядов – радость встреч с талантливым писателем-земляком ношу в себе постоянно.

13 апреля 2007 года.