На фото из фондов Библиотеки-музея В.П. Астафьева: М.Н. Кураев на открытии первой конференции "Литературные встречи в русской провинции". 1996 год

 

Михаил Николаевич Кураев – писатель, киносценарист, лауреат Государственной премии России и литературной премии «Ясная поляна», кавалер ордена «За заслуги в культуре и искусстве», Ордена дружбы.

Те, кому дорога память о В.П. Астафьеве, знают М.Н. Кураева не только как интереснейшего литератора и кинодеятеля, но и как близкого знакомого Виктора Петровича: двух писателей связывала многолетняя переписка. В.П. Астафьев поначалу выступал в ней в качестве старшего товарища, советчика по отношению к начинающему автору – Кураеву. Но довольно скоро это стало общение на равных, обмен раздумья и болью о судьбе литературы.

Сегодня в рубрике "Воспоминания о Викторе Астафьеве" мы публикуем статью Михаила Кураева "Приближение к Астафьеву". 

Разбили объемный материал на две части. Вторая будет завтра. 

***

 

В слове «воспоминания» совершенно справедливо «я» стоит на последнем месте. И помня о том, что вспоминающий не должен заслонять собой вспоминаемого, начну все-таки с себя.

В 1982 году я потерял отца.

Только с годами, когда отца уже не стало, я пришел к ясному сознанию того, что это был самый интересный, самый яркий и самый значительный человек в моей жизни.

Через десять лет после смерти отца в мою жизнь вошел Виктор Петрович Астафьев.

 

                                                                          I

Как и большинство читателей, с конца 60-х годов я никак не мог пройти ни мимо громкого литературного имени, ни мимо замечательных книг Астафьева, его острой публицистики. Когда в окололитературных беседах стала модной «интеллектуальная провокация» и Виктора Астафьева нет-нет и провоцировали на публичное фехтованье, скажем так, «на приз» многоуважающего себя журнала, Астафьев, как тот мужик из «Войны и мира», не справляясь о правилах фехтованья, брал в руки дубину со всеми вытекающими из этого обстоятельства для «француза» последствиями. (Мог ли я предположить, что придется стать участником встречи израильских и российских писателей в Иерусалиме, где я увижу Виктора Астафьева умным, тонким, блестящим диспутантом, умеющим и овладеть аудиторией, полной предубеждений, и расположить ее к себе.) Итак, споры, в которых отказывался участвовать Астафьев, порождали кругами расходящиеся повсеместные пересуды. Доходили эти круги и до Ленфильма, где я в ту пору работал. Впрочем, дебаты эти по смыслу напоминали известную дискуссию из «Швамбрании» Льва Кассиля: «Если слон на кита налезет, кто кого поборет». И тем не менее складывались партии как в пользу кита, так и в пользу слона. Трудно бывало порой защищать Астафьева, поскольку сам он меньше всего заботился о самозащите. Вот и «дубину» как средство против хитроумного «иглоукалывания» защищать трудно, но за Астафьева, а не за «дубину» говорили его великолепные тексты, повести, романы и стоящая за ними правда. А еще за Астафьевым стояла солдатская война, какой мы не знали в нашей литературе, и крестьянская Сибирь в исповедной, исполненной сострадания и любви к своей земле прозе.

Пришло время, и Астафьев, чье имя уже и недругами произносилось с почтением, появился на Ленфильме.            

Увы, во время съемок картины «Таежная повесть» по роману «Царь-рыба» (1980 г.), как раз в моем творческом объединении, Виктор Петрович от силы два-три раза появлялся на студии. Один раз присутствовал на худсовете, обсуждавшем, дай Бог памяти, режиссерский сценарий. Отдав свое детище режиссеру Владимиру Фетину и сценаристке Альбине Шульгиной, людям опытным, умелым, Виктор Петрович в кухню нашу не вмешивался. Он и остался в моей памяти человеком, лишь зашедшим на киностудию, заглянувшим «в кинематограф», не связывающим с этим делом никаких своих ни планов, ни особенных надежд и, тем более, намерений тратить творческую и жизненную силу. «Таежные дебри» под Выборгом и Зеленогорском его мало интересовали. Это был человек других лесов, а главное, другого поля, литературного. Может быть, и в Ленинград он приезжал не столько на студию, сколько к своим друзьям-писателям, среди которых особенно близки ему были фронтовики, тот же Михаил Дудин. Фильм получился вполне пристойный, хорошо прошел в прокате, но картина не стала событием сколько-нибудь соразмерным «Царь-рыбе», сочинению пронзительному по силе слова, по высочайшему накалу боли и сострадания, скорбному сочувствию людям и природе, беззащитным перед стихией скотства и алчности.

 Так уж случилось, что моя жизнь разделилась на две части: почти тридцать лет в кино, потом, вот уже скоро двадцать - в литературе.

 В памяти о той, кинематографической, жизни Виктор Петрович запечатлелся, признаюсь, несколько смутно. Чуть мешковатый костюм, расстегнутый ворот рубашки без галстука, особая походка человека, привыкшего больше ходить по неровной земле, чем по паркетным коридорам. Крайняя немногословность. Сдержанность. Разочаровывающая неэффектность. Вот так, в промельк, я увидел человека, не предполагая ни на секунду, что именно он займет в моей второй жизни, литературной, самое большое, самое важное место.

 Писатели, появлявшиеся на «Ленфильме», в большинстве своем давали понять, что они как бы нисходят к людям, придающимся занятию, несравненно менее почтенному, чем литература. Да и сами кинематографисты словно признавали это неравенство и окружали особым почтением постоянно сотрудничавших с нами Веру Федоровну Панову, Юрия Павловича Германа, Даниила Александровича Гранина, Григория Яковлевича Бакланова, Юрия Марковича Нагибина, даже молодых прозаиков – Виктора Конецкого, Глеба Горышина, Василия Аксенова...

 Чем ещё запомнился мелькнувший на студии Виктор Астафьев, так это своей непохожестью на писателя, «снизошедшего до кино».

 Кто сочиняет, кто пишет наши биографии, не заботясь особенно ни о «правилах» драматургии, ни о стройности сюжета, оставляя целые десятки и сотни страниц «романа» белыми, пустыми.            

Прошло без малого двадцать пять лет... В отдельном пакете - два десятка писем Виктора Петровича ко мне; под стеклом на рабочем столе, всегда перед глазами, - факсимиле его скорбной «Эпитафии», на стеллаже - фотография: доктор Ольга Семеновна, подперев кулаком голову, смотрит, как Виктор Петрович уже у себя дома, после больницы, правой рукой обучает левую руку забытым после инсульта движениям. Эту фотографию я сделал в августе 2001 года. Мы виделись в этот день последний раз...

Вот оно, первое письмо из Овсянки. От Астафьева! Что за дело Астафьеву до меня?!.. Конверт не разрезан, а растерзан, словно я его в нетерпении вырывал из чьих-то рук… «Уважаемый Михаил Кураев! (отчество не знаю, извините)….» Оказалось, что роман «Зеркало Монтачки», только что опубликованный в «Новом мире», пришелся Виктору Петровичу по сердцу. Он обрушился на меня всей, казалось невозможной среди писательского клана, безоглядной щедростью своей читательской души, радостью коллеги за неведомого до той поры «уважаемого Михаила Кураева». К этому времени я уже шесть лет был «в писателях», уже привык к рассчитанной сдержанности коллег в отношении даже «к своим», не говоря о строгости и «принципиальности» в отношении к прочим. И вдруг: «С восторгом читал весь роман, но пляску Иванова, да и всю свадьбу в семьдесят второй квартире еще и со слезами умиления. Какие люди! Какой народ! – спасибо…» Да что народ, народ у меня в романе обыкновенный! А вот вы, Виктор Петрович, едва ли и сами знаете, что значит получить от недосягаемого мастера этакое товарищеское приветствие! Что значит для человека, не чувствующего себя, увы, и по сей день в литературном деле профессионалом, такое поощрение своим занятиям изящной словесностью от писателя, блистательно завершающего Золотой век классической русской литературы!

А через три месяца, в ноябре девяносто третьего, первая встреча. В пору всеобщего развала «Культурная миссия России» отправляется в круиз по Средиземному морю. Греция, Египет, Израиль, Турция. Во время нашего участия в «культурной миссии» в Ленинграде сгорел Дом писателей. Жизнь - отменный художник и любит метафоры: дома пожар, а ты - с «культурной миссией» в Египет! Сергей Павлович Залыгин собрал «литературную составляющую» миссии: Астафьев, Шкляревский, Солоухин, Розов, Окуджава, Лихоносов, Иван Завражин, Битов, Чухонцев, Олеся Николаева, академик Петр Николаев… В поезде «Москва – Одесса» пошел искать Астафьева. Пока шел, все придумывал, как представиться, чтобы не выглядеть ни дураком, ни нахалом. Дверь в купе раскрыта…

- А-а… Вот ты какой?.. - Смотрит своим прищуренным глазом. - Представлял меня иначе? Вот и хорошо. Поездка долгая, еще поговорим…

 Поговорили. Это уже на «Тарасе Шевченко». Ко мне в каюту почти врывается Андрей Битов:

- Ты что здесь сидишь!? Сейчас Астафьев о тебе такую речь произнес!.. А ты…

- Где он сейчас?

- Обед скоро, наверное, все к нему пошли…

Частенько перед обедом «народ» собирался именно в каюте у Астафьева с Борщаговским, пропустить рюмку-другую. Нет, теперь я понимаю, совсем не случайно именно там образовалась писательская кают-компания. Вхожу вместе с Битовым, сгорая от нетерпения: что же это Виктор Петрович принародно, да, оказывается, и подробно, говорил обо мне посреди Средиземного моря?

- Заходи, Миша, заходи… Выпьешь маленько?

Когда сдерживаться уже стало невмочь, как можно спокойнее, словно только что вспомнил, спрашиваю:

- Люди говорят, Виктор Петрович, вы речь обо мне держали?

- Было, Миша, такое, а ты-то где бегал?

- Я ж не знал, сидел со своими бумажками в каюте… А вы не могли бы, Виктор Петрович, так сказать, конспективно, в двух словах повторить…

- Если, Миша, в двух словах, коротко, то пошел бы ты на …! (Короче и «конспективнее» по-русски сказать невозможно.) Что я тебе – патефон?

 И зачем только Битов меня нашел!

 А потом, поймав на палубе, Астафьев как ни в чем ни бывало стал рассказывать о Гоголе. Не знаю, уж что говорил Виктор Петрович перед обедом коллегам, но то, что он рассказал о Гоголе мне, достойно самой широкой аудитории. Сколько он видел в Гоголе одним своим зрячим глазом! Когда он произнес наизусть два десятка имен атаманов и куренных, я в первый раз восхитился его памятью.

- Читаю и думаю, - рассказывал Виктор Петрович, - чего это он мне канцелярию такую развел, к чему мне все эти Демитровичи, Кукубенки, Балабаны, Степан Гуска да Охрим Гуска, Метелица, Мыкола Густый, Задорожный, Сыдоренко, Писаренко, потом другой Писаренко, потом еще Писаренко… А дальше-то у него что? Три смертельные раны достались Балабану от копья, от пули и от тяжелого палаша. И Кукубенки успело копье под сердце, прежде чем подхватили его казаки. Подняли на копье Метелицу. Бухнулся о землю начетверо изрубленный Охрим Гуска…

Так читать мог только солдат, для которого каждая смерть исключительная, особенная, «никто не забыт, и ни что не забыто» - ни как воевал, ни как умирал. Так читать мог писатель, понимающий особого рода игру автора с читателем. Так читать мог ученик, у которого и у самого сорвется ни одна гоголевская фраза: «Знаете ли вы, что такое окрошка со свежим огурцом!..» Не знаем, Виктор Петрович, но помним, что с таким же восторгом угощал нас «путрей с молоком и варенухой с изюмом и сливами» один рыжий пасечник!

 …А потом, пропустив вперед коллег, не сговариваясь, мы оказались вдвоем у входа в храм Рождества Христова в Вифлееме...

- Ты, Миша, чего не пошел со всеми?

- Да вот стою и думаю, почему я здесь? Я человек не верующий. Для меня быть здесь, в конце концов, историческая экскурсия. А вот матушка моя была человеком искренне верующим, для нее быть здесь - это такой высоты событие, какой мне и не вообразить. Это же несправедливо!

- А ты, Миша, здесь не думай об этом, - мгновенно ответил Виктор Петрович. Едва ли он был прилежным христианином, но только человек, естеством своим чувствующий власть выше земной, мог так просто и мудро разрешить меня от неловкого чувства, словно я посягаю не на свое, на чужое. Раз ты здесь, стало быть, так надо. Это, как говорится, не твой вопрос. Ну что ж, быть посему. Пошли в храм.

А на следующий день как-то так оказалось, что мы вдвоем вошли в тесную скинию Гроба Господня, слепящую пламенем бессчетных свечей.

Я больше не задавал вопросов.

 

                                                                          II

Две тысячи первый... Двадцатое апреля. Инсульт.

В мае, спасибо славному Роману Солнцеву, призвал в Красноярск помочь ему провести семинар молодых сибирских прозаиков.

Первый вопрос Роману:

- Как Петрович?

- Из городской больницы, где был по «скорой», перевели в больницу Академгородка. Никого, кроме Марии Семеновны, к нему не пускают.

Звоню Марии Семеновне.

- Я ему сказала, что ты приедешь. Ждет, приходи.

Ольга Семеновна, уже знакомый мне врач, предупреждает:

- Только недолго, минут пятнадцать. Старайтесь говорить сами, ему нельзя напрягаться, да и говорит он... Сами увидите...

Вошел в палату. Увидел. Лежит на правом боку, спит. Сажусь на стул рядом. Только бы не разреветься. Дышит? Не дышит? А если не проснется? Проснулся. Открыл глаз.

- А-а, Миша... Здравствуй... Как Лида?

Это о моей жене. Может быть, её имя запомнил потому, что и матушку Виктора Петровича Лидией звали, и первую дочь назвали в ее честь.

- Лида в порядке. Ждет. Привет передавала с самыми...

Веко отяжелело.

- Я посплю... - Скорей догадался, чем расслышал. Взял за левую руку, висевшую, словно пришитая на живую нитку. Держу в руках теплую ладонь. Так легче. Вроде как держу, не отпускаю. Спит всерьез, посапывает. Через десять минут резко проснулся и тут же пробормотал:

- Девчат позови, сесть хочу...

- Так я помогу...

- Бойкий какой... – почти читаю по губам и знакомой мимике. - Не сила... Знать надо...

Вместе с сестрами действительно непростым маневром, перекладывая попеременно отказавшиеся служить руку и ногу, подсовываем подушки под спину, наконец, усаживаем.

- Надоело, Миша... Ныне еще полегче маленько... Было совсем... - Киваю на открытую дверь в смежную комнатку, где дежурят сестры, дескать, не повредить бы девичий слух. Махнул здоровой рукой, все-то они уже слышали.

- Замучил их... И Марью замучил...

- Вам нельзя пока еще речи держать.

- Давай ты, - почти выдавил.

- У меня тоже была история с медицинскими девами, правда, в Севастополе...

Руководствуясь мудрым правилом Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны «за столом говорить о предметах близких к столу», я рассказал свою «медицинскую историю». Севастополь место для русских людей злосчастное, много там народу погибло, но они уже ничего рассказать не могут, иное дело раненые. Вот и я оказался раненым в Севастополе в мирное время. И я поведал Виктору Петровичу о злосчастном ранении, полученном крюком от буйка в причинное место на севастопольском пляже, и общении с медицинскими девушками в связи с довольно интересным ранением. По мере рассказа Петрович стал оживать на глазах. Сначала он хмыкал, потом салютовал новому повороту в истории соленым, как черноморская вода, словом, а уж когда шла речь о том, как швы снимали, просто хохотал. Тут же появившаяся Ольга Семеновна с опаской посмотрела на Петровича. Увидев ее, он махнул рукой, дескать, иди-иди, здесь история не для женских ушей.

Я пробыл в палате больше часа. И теперь мне кажется, что это был едва ли не единственный час за все время нашего знакомства, когда мы были вот так, с глазу на глаз, вдвоем. Жаль только, что в этот-то раз и не было возможности спрашивать и слушать.

Когда мы возвращались с доктором Ольгой Семеновной из Академгородка в город, импровизированный сеанс психотерапии получил высокую оценку. Больше всего ее удивила четкость речи больного в конце нашей беседы. Было решено, что на следующий день я приеду, чтобы продолжать «психотерапию». Но на следующий день было не до меня. Ночь была тяжелой. Не заладились процедурные дела. Петрович был измучен. Пару раз улыбнулся, припомнив вчерашнее... Через полчаса в самых горьких предчувствиях я уезжал из больницы к своим семинаристам...

В августе две тысячи первого еще раз удалось побывать в Красноярске. Виктор Петрович был уже дома. Он не без труда, но самостоятельно совершал наиболее важные маршруты по квартире. И с помощью Ольги Семеновны обучал свою левую руку служить по назначению. Читал газеты. Прикидывал, где разжиться деньгой на «Литературные встречи в русской провинции» в 2002 году...

В январе две тысячи второго, кто мог, собрались отметить сороковины...

Продолжение следует