На фото: Сергей Элоян, Агнесса Гремицкая, Валентин Курбатов, Геннадий Сапронов. 27 ноября 2002 года, Литературный музей им. В.П. Астафьева (Красноярск)

Продолжаем публикацию воспоминаний А.Ф. Гремицкой о В.П. Астафьеве. Начало читаем по этой ссылке 

Агнесса Федоровна назвала озаглавила свои мемуары "Преданно ваш..."

***

Танки в Москве

 

– Слушай, позвони, пожалуйста в инокомиссию. Какого числа мне надо быть в Москве?

Я позвонила и передала.

– А зачем вы летите в Шотландию?

– Просят прочесть лекцию в Эдинбургском университете…

Утром 19 августа, часов в 10, я поехала в «Новый мир» отвозить рукопись книги Виктора Петровича, которую «Новый мир» собирался издать, это должен был быть сборник рассказов под названием «Людочка». Виктор Петрович попросил меня его составить, а Алла Озеревская сделала макет и нарисовала заставки.

Выйдя из метро на «Чеховской», я остолбенела – вдоль здания «Известий» на тротуаре, направив дула в сторону Кремля, стояли танки.

Я передала рукопись в отдел и немедленно помчалась к себе в редакцию. Была пора отпусков, я оставалась «на хозяйстве». А новомировцы поехали к Белому дому.

По радио ничего внятного. У кого-то в издательстве оказался немецкий приемник. Бегаем узнавать, что сообщает заграница.

Звонит Галя Кострова из Дубултов:

– Где Володя?

Отвечаю, что он на Медведице со Старшиновым и туда танки еще не пришли. Велю ей не отрываться от С. П. Залыгина, а возвращаться в Москву вместе с ним.

Звонит из Алма-Аты Галя Дмитриева:

– Позвони Диме (это сын, студент). Скажи, что я разрешаю ему выходить из дома только в булочную…

Дима, оказывается, тоже уже у Белого дома.

Очень тревожно.

Окна редакции выходят на Новослободскую улицу.

Как все обернется?

Вечером танки уходят из центра города.

Они идут по Новослободской. Их видно из окна нашего дома. И в дулах орудий – цветы.

Позднее я узнала, как в этот день волновалась Мария Семеновна. Оказывается, на следующий день из Эдинбурга возвращался Виктор Петрович. И Мария Семеновна представила, как, если бы верх взяли гэкачеписты, Виктора Петровича арестовали бы прямо у трапа самолета. А ведь человек делал благородное дело – читал шотландским филологам лекцию о сибирской художественной литературе.

 

«Триумф»

 

Перед новым 1995-м годом позвонил Виктор Петрович. Велел быть готовой – идти в Большой театр, где ему и другим лауреатам будут вручать независимую премию «Триумф» за «Прокляты и убиты» (опубликованные в «Новом мире»). Состоялось это вручение на Рождество.

А у меня горе-горькое. По дешевке, по совету техредицы купила краску для волос фабрики «Свобода», торговавшей на вынос в нашей типографии.

На коробке написано: «Яркий блондин», а сама краска, выползающая из тюбика, черная как смоль. Ну, видно, потом посветлеет. Я, не задумываясь, – хотелось быть красивой – впервые в жизни намазала эту черную краску на свои белесые волосы. Ожидаемой химической реакции не произошло, и я оказалась цыганкой Азой, страдая от этого неимоверно!

В гардеробе пришлось снять шапку. Виктор Петрович был поражен. Скороговоркой объяснила, в чем дело. Он лишь махнул рукой:

– Хорошо, хоть не зеленая.

Боясь встретить знакомых, я спряталась в последний ряд, и на банкет не пошла из-за этой своей черноты. А ведь именно там вполне могла пересечься с Женей Колобовым, он тоже тогда получал «Триумф», тут и познакомился и подружился с Виктором Петровичем.

Зато на вручение «Триумфа» Астафьеву явился Лиханов с сыном Димой. Позднее я пойму, что их на это подвигло.

6-томное Собрание сочинений в «Молодой гвардии» лопнуло. 10-томное собрание сочинений в Новосибирске накрылось. Виктор Петрович все равно займется изданием собрания сочинений. Не сделаться ли Лиханову таким издателем?

Так и стали в дальнейшем развиваться события.

Изобретательный Лиханов предложил Виктору Петровичу издать Собрание, попросив деньги у министра путей сообщения Фадеева, ведь Виктор Петрович, окончивший в первый год войны железнодорожное ФЗО и работавший короткое время составителем поездов в Красноярске, был почетным железнодорожником.

И Фадеев вроде Астафьеву обещал помочь.

Аппетиты у Лиханова разгорелись. Он через свое издательство «Дом» отпечатает тираж в Финляндии, у Стурэ Удда. Он уже потирал руки, предвкушая барыши.

И вскоре Виктор Петрович привел меня в Российский детский фонд в качестве своего редактора.

– У нас есть редакторы.

– А у меня есть свой, – Виктор Петрович был категоричен.

Так я познакомилась с Альбертом Анатольевичем, которого видела только на утверждении издательских планов. Он всегда выступал первым и тут же стремительной походкой сверхзанятого человека покидал конференц-зал. За серьезного писателя в «Молодой гвардии» его не держали, он «проходил» по редакции художественной литературы для подростков.

Через какое-то время Лиханов пригласил меня на работу в Детский фонд – выпускать журнал для старшеклассников «Школьная роман-газета» (с 2001 года – «Путеводная звезда. Школьное чтение»).

А Виктор Петрович передал мне первый том молодогвардейского собрания сочинений, который он надписал для Березовского с благодарностью за «Триумф» и, может быть, с проглядом на будущую помощь («эта независимая русская премия по всем видам искусств» была учреждена на деньги Березовского).

События развернулись таким образом, что я не сочла возможным передать эту книгу Березовскому, а Виктор Петрович о ней более не вспоминал. Так и остался этот коричневый молодогвардейский том, подписанный Астафьевым олигарху, стоять у меня на полке в книжному шкафу вместе с макетом молодогвардейского собрания, которое, увы, так и не завершилось.

 

Генерал Лебедь

 

Вполне понятно, что эти двое бывалых солдат и открытых, честных и смелых людей симпатизировали друг другу.

Лебедю, приехавшему избираться губернатором в Красноярский край, было важно заручиться поддержкой видного писателя, к тому же участника Великой Отечественной войны, авторитетного в крае.

Я прилетела к Астафьевым на следующий день после того, как в их доме в Академгородке побывал Александр Иванович Лебедь.

Пересказываю со слов Марии Семеновны.

Генерал, один, без свиты, приехал к Астафьевым. А Марья Семеновна, которая, мягко говоря, не испытывала к генералам теплых чувств, «решила не выходить из своей архивной» – так она называла маленькую кухоньку в присоединенной когда-то квартире, примыкающую к гостиной, где была библиотека, а через нее проход в небольшой кабинет Виктора Петровича с балконом слева и видом на Енисей. Дверь в эту архивную (здесь на полках стояли журналы с публикациями Виктора Петровича, лежали рукописи, письма, которые Мария Семеновна вскрывала и сортировала, здесь же стояла ее печатная машинка, через которую «прошли» все тысячи страниц астафьевского текста), так вот, узкая, в половинку обычной, дверь, мимо которой генерал прошел в гостиную и дальше в кабинет Виктора Петровича, была из матового стекла. Мария Семеновна видела, как прошел генерал, но не вышла и демонстративно продолжала работать, пока Лебедь не уехал.

Она была довольно своим поступком.

На следующее утро, утро моего приезда, после завтрака, Виктор Петрович вдруг появился перед большим зеркалом в прихожей. В синем «парадном» костюме, белой рубашке. Принялся завязывать галстук.

– Куда это вы собираетесь, Виктор Петрович? – спросила я.

– Да вот, Александр Иванович позвонил, – хитро прищурившись и внимательно разглядывая галстук в зеркале, сказал Виктор Петрович. – Хотел ко мне приехать. А я ему говорю: тут у меня две бабы-злыдни собрались. Давай, Александр Иванович, лучше я к тебе приеду… Так он машину прислал…

Виктор Петрович вернулся только к вечеру. В руках – огромный букет роскошных длинных роз персикового цвета – для Марии Семеновны. Мария Семеновна была рада такому вниманию.

Розы были поставлены в огромную хрустальную вазу и водружены на стол в гостиной.

Это было 5 или 6, а может быть, и 7 марта, потому что умный Лебедь знал, с чего надо начинать – с женщин. И устроил прием для женщин края – учителей, врачей, расположил к себе своими посулами, своим голосом и открытой широкой улыбкой.

Судя по всему, Александр Иванович и Виктор Петрович сделались друзьями. На фотографиях, где запечатлена презентация 15-томного Собрания сочинений, – Александр Иванович. На презентации однотомника Марии Семеновны «Сколько лет, сколько зим» – тоже генерал.

Добрыми словами Мария Семеновна вспоминала супругу генерала, Инну Александровну.

Я увидела обоих Лебедей на похоронах Виктора Петровича. Генерал стоял у гроба в почетном карауле и говорил слова прощания на гражданской панихиде. Инна Александровна сидела возле еле живой от свалившегося на нее горя Марии Семеновны. И на кладбище супруги были рядом с Марией Семеновной на правах близких друзей.

Спустя года два-три Юлий Мильман привез от Марии Семеновны коробку. В ней был очень изящный салатовый кофейный сервиз с маленькими чашечками. Мария Семеновна объяснила, что у нее таких два – подарили и Лебедь, и его жена. Теперь генеральский сервиз, как реликвия, стоит у меня в «горке».

 

Женщины Астафьева

 

– Вот тут жила моя первая любовь, – говорит Виктор Петрович и показывает на увал слева от дороги. – Ее звали Люба. Здесь стоял барак – общежитие, где жили фэзэошники. Я учился с ней вместе…

Мы едем в Овсянку. Ранняя весна, склоны гор едва тронуты нежной молодой зеленью.

– Она простудилась и заболела. А я пришел ее навестить. Нарвал букетик подснежников, нашел пустую ржавую банку из-под консервов, налил воды и поставил букетик на тумбочку у ее кровати. Тогда, впервые в жизни, и шевельнулось что-то в брючишках…

А вскоре Любу расплющило, раздавило сдвинувшимися вагонами…

Так ушла из жизни его первая любовь. Потом была любовь к медицинской сестричке в Краснодарском госпитале, выведенной в повести «Звездопад» под именем Лида. И снова несостоявшаяся любовь. Он хранил письма от нее… Когда исполнился всего 21 год, он женился на Марии Семеновне.

Ему некуда было возвращаться с войны, у него не было своего пристанища, а тут молодая женщина, с которой он зарегистрировал брак (получил «прошлюб» на Украине) звала его именно домой – в дом своих родителей в маленьком городке Чусовом на Урале, в Пермской области. Так сложилась эта семья – сотворенная на войне, в конце войны, на книгах, на неустроенности, на мечте о новой жизни. Вся их совместная жизнь, пришедшая любовь, рождение и смерть первой дочери Лидочки, нищета, тяжелый послевоенный быт, подорванное здоровье описаны в «Знаках жизни» Марии Семеновны и «Веселом солдате» Виктора Петровича.

Психологи уверяют, что натуры творческие нуждаются в подпитке, подпитке плотскими увлечениями, так устроена природа их таланта.

Вряд ли мы знаем всё о женщинах Астафьева. Но в Вологде (это известно по публикациям в прессе) у него был мимолетный роман с какой-то вологодской журналисткой, от которой дочь Анастасия. (За год-два до кончины Виктора Петровича она приезжала в Овсянку, показывала Виктору Петровичу свои литературные опусы, и он сказал ей якобы: «Обречена» – на творчество, просил Мишу Литвякова покровительствовать Анастасии, когда его не будет.)

Виктор Петрович приехал на родину, в Красноярск. Краснодарская медсестричка «Лидочка» написала ему, что готова приехать, увидеться. А он не захотел ворошить старое. Написал, чтобы не приезжала. Может быть, из-за Клавдии, о которой Андрей Малахов, любитель «клубнички» и громких скандалов, ведущий телепрограммы «Пусть говорят», состряпал насквозь лживый сюжет о «последней любви великого писателя» к этой деревенской девушке, которая из-за этой «великой любви» ушла от него «в тайгу». (Начнем с того, что тайга – это комфортабельный санаторий, где два года жила Клавдия и где в тайне от писателя родилась ее дочка Вита.) А теперь эта вдруг ставшая набожной бедная Клавдия возводит очи к небу, намекая, что все в руках Божьих, а она-то не при чем и позволяет себе говорить о «Денисьевском цикле» Ф. И. Тютчева, проецируя его на себя.

А телеведущий, любитель «жареного», не удосужившийся хотя бы бегло ознакомиться с творчеством писателя, спрашивает Виту:

– Правда, все женские образы Виктора Петровича Астафьева списаны с вашей мамы? Вы находите в них черты вашей матери?

– Правда. Нахожу, – нимало не смущаясь, ответствует Вита.

Можно только руками развести, слушая эту ложь.

Как-то, уже после смерти Виктора Петровича, Клавдия в интервью «Комсомольской правде» заявила, что если бы не она, то и роман «Прокляты и убиты» не был бы написан. Вот уж нонсенс, так нонсенс.

 

Марья

 

Его крепостью была Марья. Не зря он поверил в нее и отважно пустился с ней в свое послевоенное семейное плавание.

Она родила ему трех детей. Она вырастила и воспитала дочь и сына, вырастила и воспитала внуков, заменив им рано умершую мать – свою дочь Ирину. А теперь продолжает наставлять легкомысленную артистку Польку и обожает свою правнучку Настю.

Она все годы была ему другом. Разбитый, опустошенный, униженный ли кретинами-редакторами и цензорами, перепив лишнего в случайной компании, он приползал в эту свою крепость – к Марье, которая выслушает и рассудит – как быть, как поступить.

Марья ограждала его от интервьюеров из столицы с бутылками «Столичной» либо коньяка. Она в прямом смысле слова сохранила нам писателя Астафьева.

Помню, однажды, в году 78-м, С. А. Крутилин позвал нас с З. Н. Яхонтовой на новоселье. А в эти дни был какой-то съезд писателей. И гостями Веры Николаевны и Сергея Андреевича были Сергей Васильевич Викулов и Виктор Петрович Астафьев. Слова за столом говорились самые добрые. А я лихо так назвала их «тремя русскими богатырями». На что Викулов заметил: «Нам такие ораторы в журнале нужны», а Зоя Николаевна отпарировала: «Нам в редакции прозы – тоже». Но дело не в этом. Минут через пять, принявшие на грудь, огромные, сильные мужики уже вовсю пьяно храпели на разных диванах новенькой крутилинской квартиры. Вот тебе и богатыри.

А желающих распить бутылочку с Астафьевым было немало. Под коньяк или водку Виктор Петрович «заводился», мог наговорить лишнего, чему потом был не рад.

Помню, что даже я, лицо как бы постороннее, выставила из его кабинета московского журналиста. Марья нажаловалась на него, что с бутылкой, не стесняясь, пришел, и я его выпроводила.

Такой Виктор Петрович был не подарок, но Марья научилась и умасливать, и укрощать мужа.

А главное – она была ему помощница – первый редактор и первый критик: то побранит (хоть и редко бывало), то по головке погладит.

Через ее руки, через ее пишущую машинку прошли все тысячи страниц его сочинений. А ведь многие свои произведения он нередко не раз переписывал, добиваясь совершенства. И все это перепечатывала Марья.

Она вела его дела – отправляла в архив оригиналы и варианты, расклеивала книги для переизданий.

Она сама стала писательницей. А он нередко использовал ею рассказанные сюжеты, поднимая их на свою, астафьевскую высоту.

Она вела его дом, держала его тыл. Помню, в один из приездов Мария Семеновна водила меня по квартире: отодвигала в сторону портьеры на широких окнах, а за портьерами: мешок вермишели, мешок сахарного песка, мука, крупы.

Пережив нищету, голодуху, Мария Семеновна старалась обеспечить семью про запас.

Картошка уже вся в ростках, дряблая, но Марья не выкинет, пока не изведет всю. Хлебушка кусочек не выбросит, подсушит на плите у кастрюль и зальет кипятком, добавит изюмчику, песочку, дрожжей – вот и ведро квасу готово.

И все для будущей отдельной жизни внуков припасала: холодильники, посуду. Показывала мне.

Виктор Петрович так и не простил своего предателя-папеньку, а ведь Петр Павлович последние годы жил в семье Виктора Петровича в Вологде. И Мария Семеновна, воспитанная в своей семье в уважении к старшим, преданно ухаживала за стариком и дома, и в больнице, впоследствии написала о нем маленькую сочувственную повесть – «Свекор».

Отчаявшись ждать, когда власти удосужатся открыть музей в их квартире в Академгородке, она потихоньку всё пристроила – продала их огромную бесценную библиотеку с выплатой обязательной ежемесячной ренты, памятный всем друзьям и гостям кабинет Виктора Петровича – он разместился в частном выставочном центре, как написала одна красноярская газета: «Веселый солдат нашел приют у бизнеса».

Опустела крепость – осталась в ней одна Марья.

Чем она дышит? – воспоминаниями о муже, новыми книгами Виктора Петровича, которые не перестают выходить, огромным желанием жить дальше и своими молитвами.

В маленькой спаленке Марии Семеновны в красном углу огромная икона Божией Матери. Закончив день, уже готовясь ко сну, в одной ночной рубашке, Марья, как всегда, творит свою ежедневную вечернюю молитву, молится о всех, кто ей дорог. Встает с благодарностью к Господу за то, что продлил жизнь.

Она знает и помнит до сих пор массу стихотворений. Когда я ночевала на диване в ее спаленке, она далеко за полночь читала мне стихи. (Поля тогда еще жила в их доме.) Когда я перебралась в Полину, еще меньше, комнатку, у Марии Семеновны после молитв наступал черед ковшичков. В одном вода – лекарства запивать, в другом – на полу – чтобы горчичники в теплую воду макать и себе выше сердца прилепливать…

Мужества у Марьи предостаточно. И мудрости – через край. Знала ли она о женских пристрастиях мужа? Думаю, знала. Но понимала – все это временно, преходяще. Он без своей Мани уже не мыслил жизни.

 

Болезнь

 

Позвонила Мария Семеновна.

– Беда. У Виктора Петровича инсульт. Он в больнице, в Красноярске.

Тревожно. Без конца звоню Марии Семеновне. Она ездит из Академгородка в больницу при ее-то больных ногах и нескольких перенесенных инфарктах.

Гена Сапронов привез Виктору Петровичу в больницу последнюю прижизненную книгу, изданную им, – «Пролетный гусь». Виктор Петрович обрадовался. Надписывал уже рвущимся неслушающимся почерком. Мне написал: «Асе с любовью и со всей честной благодарностью, В. Аст. 13 июня 2001 г. Красноярск – больница».

Приехал Андрей – побыть с отцом. Побыл и уехал.

Время тянется медленно, напряженно.

Наконец Виктора Петровича переводят в больницу Академгородка, это от их дома почти через дорогу. Марье чуть стало полегче.

Звоню в очередной раз:

– Ну как Виктор Петрович?

– Да вот рядом сидит.

– Как рядом?

– Да за столом рядом.

– Можно с ним поговорить?

– Да вот передаю трубку.

(А в голове мысли – раз выписали, отправили домой, значит, никакой надежды…)

– Виктор Петрович, миленький, ну как вы?

– Да вот, у меня сегодня праздник…

(А в голове: какой праздник? Вроде никто из Астафьевых в эти дни не родился.)

– Какой же праздник, Виктор Петрович?

– Да в сортир сам сходил.

Смеюсь:

– Так это же замечательно.

Еще через два дня:

– Знаешь, я сегодня сам помылся, сам влез в ванну, а уж вылезать мне помогали.

Еще через три дня:

– Сегодня я сам спустился по лестнице (это с четвертого-то этажа) и сам поднялся.

После паузы:

– Если бы ты знала, как я хочу в Овсянку!..

– Ну, Виктор Петрович, вы немножко обнаглели. Вот поправитесь, встанете на ноги и тогда, пожалуйста, – в Овсянку…

Он так боролся за жизнь, так хотел оживить свою бессильную неуправляемую руку. А он стал слепнуть, уже не мог читать, смотреть телевизор, почти не видел (только очертания) свою Маню. А она рассказывала ему смешные истории из их жизни, веселила, как могла. Две сиделки по очереди дежурили у его постели.

Но непоправимое случилось.

 

Прощание

 

В шесть утра, в ночь с 28 на 29 ноября, зазвонил телефон. Я бросилась к трубке. Услышала сдавленное рыдание, даже взмыкивание. Мелькнула мысль: не внук ли это, на днях научившийся набирать бабин номер.

– Витенька умер!.. – Марья положила трубку.

Я заметалась по квартире, как огорошенная: когда похороны, каким рейсом лететь, достану ли билет. Через два часа, считая, что этого достаточно, чтобы там, в Красноярске, все решили, перезвонила Марье.

– Похороны первого, утром. Прилетай!..

Я смотрела на нескончаемое небо в иллюминаторе с неторопливо передвигающимися облаками и думала, что вот, ушел из жизни защитник всего живого на земле – и травинок, и птиц, и этих облаков, и этого неба.

Таксист-бурят в аэропорту Красноярска безошибочно понял, куда мне надо, – подвез к цветочному магазинчику, а от него к зданию краеведческого музея на набережной Енисея возле моста.

Было еще рано.

Я поднялась по лестнице. В дверях увидела Валентину Михайловну Ярошевскую. Она проводила меня в гардероб. Я разделась и позвонила Марье. Мария Семеновна, накаченная успокоительными, говорила слабым голосом.

– Витю уже увезли, а я собираюсь.

– Идемте, – пришла за мной Валентина Михайловна. – Виктора Петровича привезли.

Сдерживая рыдания, я вошла в огромный беломраморный зал. Он был совершенно пуст. И только перпендикулярно к огромной левой от входа стене стоял гроб с телом Виктора Петровича. Головой к этой стене. Я встала у изголовья и уже не сдерживала рыданий. «Один посреди России», – билась в голове мысль.

Отревевшись, пошла вниз встречать Марию Семеновну. Раскутала, прижала к себе и мы стали подниматься по лестнице. Мария Семеновна еле переставляла и без того плохо слушающиеся ноги. Вместе с ней Таня с Андреем, Оля, жена покойного племянника Анатолия, другие родственники. Справа от гроба уже установили скамеечки, на которых и разместилась родня. Марья показала мне сесть за ее спиной.

Началось прощание.

У гроба сменялся почетный караул. К Марии Семеновне со словами утешения наклонилась жена губернатора.

А мимо гроба, во всю длину и ширину зала шел народ. Люди поднимались по одной лестнице, проходили мимо гроба и спускались на улицу по другой. Говорили потом, что прощаться с великим писателем пришло не менее 14 тысяч человек.

Они шли рядами, по 4–5 человек в ряд, кто с простенькими дешевыми цветочками, а кто с шикарными розами. Это шли его герои – люди разных возрастов и профессий, шли здоровые, на своих ногах, и хромые, на деревяшках, в ватниках, дубленках и дорогих шубах, самые разные – добрые и злые, и всех он любил, даже ненавидя. И теперь все они оставались без него.

Неожиданно к Марии Семеновне подошел Крупин. Опустился на колени:

– Прости, Мария Семеновна.

– Что же ты раньше-то не приезжал, прощения не просил, – ответила Мария Семеновна.

Куприн виновато поднялся и отошел.

В какой-то момент к гробу приблизились две женщины: та, что постарше, фигурой похожая на Чурсину, в темно-синей юбке и свитере, встала лицом к гробу, спиной к Марье, та, что помоложе, встала с другой стороны, лицом к Виктору Петровичу и Марье. Я почувствовала, как у Марьи напряглась спина. Но все обошлось: молча отстояв минут 15–20, женщины ушли. Марья сдержалась. Скандала не было.

Гроб с телом Виктора Петровича спустили по лестнице и установили прямо на набережной. Мело. Мороз был не очень большой – градусов 14.

Какая-то часть народа так и не попала в траурный зал, все толпились на улице. Ораторы стояли на ступеньках. Запомнился Кирилл Лавров – бледный, худой, уставший, с проникновенными словами о своем друге.

14 автобусов повезли желающих на кладбище в Овсянку. Я оказалась в автобусе вместе с Алексеем Бондаренко.

– Вот сучка, Клавдия, явилась таки, – сказал он зло, и я поняла, кого он имел в виду.

В Овсянке гроб с Виктором Петровичем ненадолго занесли в избу – попрощаться с родным домом, а затем на руках в часовню, в которой Виктор Петрович завещал отпеть его.

Часовня маленькая, в нее не больше 20 человек войдет. Но «сучка» Клавдия и ее дочь пробились ближе к покойному, обе в ладных дубленочках, в скромных темных платочках, истово крестились.

И кладбище новое овсянское оказалось маловато для небывалого скопления народа, все теснились в проходах между оградками, чтобы пройти и поклониться писателю в последний раз.

Зато поминальный обед был устроен с сибирским размахом в ресторане, с белыми скатертями и хрустальными рюмками, с вышколенными официантами, официальными и неофициальными речами (кто как сможет).

Я ночевала у Марии Семеновны. Там же чусовляне, Андрей, Татьяна, Оля, Женька. Разместились, кто на диванах, кто на полу. Я в Полькиной комнатке на ее диванчике.

Утром после чая поехали на кладбище. Поставили свечи на могилу, погоревали, посидели вместе с Марией Семеновной у могилы. Велико горе, а надо жить дальше.

Поехали домой.

Помянули Виктора Петровича и стали разбирать и читать телеграммы – их было два мешка. Выбирали самые интересные и читали вслух. Читал в основном Гена Сапронов. А я достала текст, который Виктор Петрович предпослал по просьбе редакции ко второй публикации «Последнего поклона» в «Путеводной звезде» (№11–12 за 2000 г.).

Вот этот текст:

НАД ДРЕВНИМ ПОКОЕМ

Я не всякий раз захожу на старое овсянское кладбище, заросшее буйным лесом, воистину вольно разросшимся черемушником, рябиной, березняком, пихтачом и ввысь взнявшимися елями. Оно «не работает» уже 50 лет, и многие могилы на нем «потерялись», значит, те, кто помнил и навещал упокоенных родных, тоже закончили свои земные сроки – сами уже «разместились на горе», где расположилось новое сельское кладбище.

Но всякий раз, проходя мимо старого кладбища, этого мирного успокоения давно и по-разному живших людей, я отыскиваю глазами ель, упирающуюся в облака, под которой покоятся мои самые дорогие, самые родные люди: мама, дедушка, бабушка, дядья, тетки, племянники.

Ель эта выросла сама собой, и под нею обмерли, захудали: пихта, рябина, все цветы, которые мы садили в разное время. Рябину я подпилил – она уже в середине сгнила, но пенек дал новый росток, он все еще жив. У ели я отпилил нижние ветви. Сделалось в оградке просторней, свету над могилами больше и снегу глубже, властвуют здесь тишина, покой, только деревья шумят над прахом сельских тружеников, над погнившими, где и упавшими, крестами.

И когда я, поклонившись праху самых любимых людей, стою над родными могилами, какое-то, отстраненное от всего, успокоение, смиренное чувство охватывает мое сердце, и все, что происходит вокруг, кажется мне таким мелким, суетным и быстро проходящим в сравнении с этой надмирной вечностью.

И снова, и снова память высвечивает прошлое, и прежде всего ясноликое детство, которое всегда счастливо, что бы на свете ни происходило, что бы с людьми ни делали тираны и авантюристы, как бы ни испытывала, ни била людей судьба.

Когда стал вопрос, где строить сельский храм вместо порушенного в тридцатые, злобно неистовые годы, я показал на уголочек земли рядом со старым кладбищем. И стоит он, младенчески светлый, из тесаных бревен храм Божий. В святые праздники над ним звучат колокола, а вечерами в нем удаленно теплится огонек, будто вместе собранные души моих односельчан и родичей светятся из дальней, непостижимой дали. В порушенном храме крестили меня, в этом, вновь возведенном, завещал я отпеть и меня.

Жизнь прекрасна и печальна, повторю я за одним великим человеком. Вот об этой радости и печали я не перестаю и не перестану думать, пока живу, пока дышу. Об этом и самая заветная книга моя «Последний поклон», которая тревожит мою память, озаряет светом прошлые дни, печалится и радуется во мне.

Пока живу, мыслю и пишу – «и жизни нет конца и мукам – краю», – всевечная память поэту, изрекшему эти великие слова, летящие во времени вместе с нами».

 

Виктор Петрович писал эти строки в средине 2000 года, еще ничто не предвещало конца, но что-то тревожило его, какое-то печальное предчувствие.

– Это же настоящая затесь, – сказал Гена и включил впоследствии этот текст в переиздание «Пролетного гуся», куда вошли произведения, написанные Виктором Петровичем уже после выхода 15-томного Собрания.

Уже после кончины Виктора Петровича в «Путеводной звезде» № 12 за 2001 г., где он был со дня основания членом редколлегии, мы печатали заключительные главы «Последнего поклона».

Виктор Петрович уже хворал и все-таки написал к публикации вступление «Отзовитесь ответно». Оно было напечатано на машинке, а на отдельном листочке уже изменившимся, не по-астафьевски мелковатым рвущимся почерком было выведено: «Дорогая Ася! Прости, что с большой задержкой отправляю тебе предисловие к «Последнему поклону». Худой я стал работник, каждая строка дается с большим напряжением, но все же потихоньку налаживаюсь, обещают через год вернуть меня в строй – прошло полгода. В ноябре я уйду в больницу реабилитации, говорят, там творят чудеса, поживем увидим, а пока надвинулась зима и дай Бог ее пережить. Поклон Мише и всем твоим дочерям и внукам. Твой Виктор Петрович (В. Астафьев). 14 октября 2001 года».

Это было последнее, что он написал в жизни.

…В накопителе аэропорта Миша Литвяков подвел ко мне высокую мужеобразную девушку.

– Это дочь Виктора Петровича Анастасия. Она окончила литинститут и работает в документальном кино. Виктор Петрович завещал мне оберегать ее…

Еще одна неожиданность для Марьи. Но неожиданность ли?

 

Година

 

Через год мы все приехали к Марье. Утром Мария Семеновна рассказывает мне:

– Сегодня первый раз Витя приснился. Говорит: «Маня, ты обо мне не беспокойся. Мне тут хорошо, и ноги не зябнут…»

Едем сначала в Овсянку, потом на кладбище.

В Овсянке в избе Виктора Петровича открыли музей. Им ведает скромный и добрый человек – сводная сестра Виктора Петровича Галина Петровна.

Входим в пустой и почти что чужой дом: сделали ремонт, сияет новенькая краска, столик, за которым он обедал, уже не так стоит, кастрюль нет и прочей утвари, вешалка пустая, на терраске всё не так. Не жилой уже, холодный дом.

Кто-то из корреспондентов что-то спрашивает у Марьи, и она повторяет свой приснившийся сон.

На кладбище все прибрано. Тихо. Снежно. Спокойно. Спит Ирина. Спит Виктор Петрович. Долго стоим, склонив головы над могилой, говорим о Викторе Петровиче, вспоминаем.

Едем на поминальный обед. Кто-то передает мне газету со статьей В. М. Ярошевской: «Год без Астафьева», в ней она объясняет, как стала необходимой в семье Астафьевых и рассказывает, что вот Мария Семеновна нашла у Виктора Петровича (в оставшихся бумагах) отрывок – это как бы завещание всем нам, философское, оптимистическое, в отличие от безысходного, и оно непременно будет опубликовано. Я читаю этот текст, и понимаю, что я его уже где-то читала. Предполагаю: не в книге ли «Сколько лет, сколько зим» Марии Семеновны, которую я редактировала? Вернувшись в Москву, нахожу – действительно здесь. Вот тебе и неизвестный текст.

Еще через год мы собрались у Марии Семеновны на Астафьевские чтения.

– Мне опять приснился сон про Витю, – говорит Марья. – Будто ходит он по квартире и поет: «Ах, зачем эта ночь так была хороша, не болела бы грудь, не страдала душа…»

 

Заполярье

 

Навязанное ему судьбой Заполярье стало частью его жизни. Сюда он помещал своих героев, сюда нередко летал рыбачить, он ведь заядлый рыбак. Здесь он не просто сидел с удочкой или спиннингом на берегу. Он рыбачил всерьез, артельно, проводя среди комаров или мошки несколько дней кряду.

Однажды, вернувшись из Заполярья, звонит мне:

– Слушай, прилетай, а то уже почти всю рыбу съели. Тебя тугунок дожидается, целая литровая банка.

Я прилетела. Тугунок – это такая маленькая-премаленькая, не больше пальца, вкусная-превкусная рыбка. Ее не надо ни варить, ни жарить. Ее надо просто взять в рот, надкусить и съесть.

Никогда о такой рыбке не слыхивала, только в «Царь-рыбе» читала, там даже одного мальчишку звали Тугунок, и вот теперь этой вкусности отведала.

Виктор Петрович мечтал снова побывать на местах своего детства в Заполярье. И эта мечта осуществилась. Большой компанией – Виктор Петрович, Ольга Семеновна (врачиха), сын Андрей, иркутский издатель Геннадий Сапронов, Миша Литвяков и его жена поплыли на теплоходе в Игарку. Об этом путешествии Литвяков снял чудный, неспешный, подробный, со многими откровениями Виктора Петровича, документальный фильм «Всему свой час». И мы открыли для себя и школу, и тот деревянный приземистый кинотеатр, с виду сарай, где беспризорный мальчишка увидел прекрасное кино «Большой вальс» и был счастлив.

 

«Она мне сестра»

 

В феврале 1988 года, будучи в «Молодой гвардии», он зашел к нашему в то время главному редактору, ныне покойному Николаю Петровичу Машовцу. И тот, помятуя о том, что в типографии издательства выпускается многотиражная газета «Молодогвардеец», а впереди 8 марта, предложил ему сказать несколько слов о своем редакторе.

И вот что Виктор Петрович написал и нарисовал в конце после подписи свой любимый цветочек: «Когда-то, после мужской «редактуры», я взмолился: “Дайте мне в редакторы хоть какую-нибудь, самую захудалую бабенку! Не хочу больше с мужиками дел иметь!” И Господь услышал мой запрос, и послал мне в редакторы самую обаятельную, остроумную, гостеприимную и оч-чень художественную женщину. Дарю ей сердце, слово и цветочек к началу весны. В. Аст.». И это поздравление было напечатано в газете.

Однажды он вложил в Марьино письмо свою фотографию, сделанную на компьютере с фотографии 1947 года. Он, совсем молодой, с тонкой шеей в косоворотке, которую Мария Семеновна, она об этом писала, сшила ему из простыни, а по воротнику-стоечке виноградную лозу цветными нитками вышила. «Асе с поклоном от знакомого кавалера» – сверху написано.

Вот такой лихой и нежный кавалер.

На застолье, на своем 70-летнем юбилее, предоставляя мне слово (Горбачев с ним рядом сидел), сказал:

– Она не просто редактор. Она мне сестра, она все про мою родню знает. И все мои тексты знает.

(После окончания ужина я не утерпела и заметила Михаилу Сергеевичу, что ходила по одним с ним коридорам «Стромынки».)

Вышла в Красноярске к 75-летнему юбилею книга затесей «Благоговение», прислал мне с надписью: «Асе с поклоном вечным».

Издал Г. К. Сапронов книгу «Веселый солдат», тоже прислал с надписью на титуле: «Асе и Мише Гремицким. Дорогая Ася, родной ты наш человек, эта книжка издана без твоего ведома, но душа твоя и здесь присутствует зримо».

Я вела его дела в Москве, когда он болел. Как-то в конце Марьиного письма он сделал приписочку: «Ася, милая, Храни тебя Господь. За добрые дела тебе воздастся. Виктор Петрович». (Получено 8 августа 2001 г.)

Он завещал мне вести его дела и после смерти. И я исполнила его волю. Когда вышло 15-томное Собрание, оно почти не попало к широкому российскому читателю, осело в Сибири, в основном в библиотеках. На мои звонки – предложения привезти тираж 15-томного собрания в Москву и взять на реализацию – распространители тогда (это 98 г.) побоялись: где хранить, нет складских помещений, за чей счет отправка и т. д. Теперь 7 объемных изданий в серии «Красная книга русской прозы» и другие более доступные по цене издания предоставили возможность широкому читателю насладиться прозой Астафьева.

Выходят и книги, обращенные к детям.

 

Он сделал себя сам

 

Его судьба могла сложиться совершенно иначе, в беспризорном детстве он был на самом дне жизни и мог там и остаться. Бог наделил его талантом, чувством слова, красоты, любовью ко всему земному – птицам, травам, людям, но сделал он себя сам.

Что такое Высшие литературные курсы в то время? Конечно, были какие-то лекции, общение с новыми товарищами, пришедшими в литературу с войны, но больше – хождение по журнальным редакциям, пристраивание того, что написано. Системного-то образования не было. А он стал образованнейшим человеком своего времени. Прекрасно знал и русскую, и зарубежную литературу.

Как-то сказал мне:

– Напечатайте в «Зарубежном романе» роман Дальтона Тромбо «Джонни берет винтовку». Это самый сильный роман о войне из тех, что я читал. Его напечатали «Сибирские огни» с моим предисловием.

И мы напечатали этот действительно потрясающий роман голливудского писателя со вступлением Виктора Петровича.

(Не обошлось без казуса: на титуле в названии – «Джонни берет винтовку», а на обложке – «Джонни получает винтовку». Отправили Виктору Петровичу с извинениями. Он в ответ шутливо отругал нас и написал, что переводчик нас бы отколошматил за это, если бы мог. Кстати, об этом романе высоко отзывался и Константин Симонов.)

Виктор Петрович необыкновенно много читал (и это при одном-то глазе, да еще и рукописи подсовывали, не щадили). На полках его личной библиотеки вся классика, русская и зарубежная, книги по искусству, редчайшие издания, словари, энциклопедии, книги по истории Великой Отечественной войны. Собственное системное чтение – вот его университеты.

Живя в Чусовом, потом в Перми, Вологде, он тосковал по Сибири.

Когда мы готовили тома писем Виктора Петровича и его читателей для Собрания, Мария Семеновна достала целую коробку посланий Виктора Петровича, которые он писал в Овсянку своему глухонемому брату Алеше из Вологды. Письма сохранились.

Черными чернилами на листочке в клеточку он выводил: сходи, Алеша, в тайгу, сорви подснежник, засуши и пришли мне, пришли веточку кедра.

Надя Козлова из Дивногорска, которая могла бы перепечатать эти письма, была нездорова. Более печатать было некому и на моих сожалеющих глазах Мария Семеновна, как полагается, упаковала их обратно в коробку и опять отправила в какой-то архив.

Ах, как я завидую тому аспиранту или аспирантке, что перероет все архивы и найдет и эти письма, и те куски, что кромсались из «Царь-рыбы» и других сочинений, и предстанет перед ними первозданный Астафьев.

Человек, подаривший нам такое красивое слово, мог родиться только на красивой земле, как красив Енисей, красивы горы, леса, красивы Мана, Овсянка и его земляки.

Им столько написано! И каждый раз, начиная новую вещь, он испытывал счастье белого (вернее, в клеточку) нетронутого листа. Он любил работать. И заканчивая вещь, снова был счастлив (хотя дальше нередко начиналось хождение по мукам).

Он любил музыку. Его проза ритмична, музыкальна. Евгений Владимирович Колобов, художественный руководитель московской «Новой оперы», сделал ему на семидесятипятилетие музыкальное подношение – оркестр Красноярской филармонии сыграл под его дирижированием любимые музыкальные произведения писателя. Но Евгений Владимирович мечтал написать о музыкальности прозы Астафьева. Но не успел. А Гена Сапронов собрал наброски и выпустил необыкновенную книгу Астафьева и Колобова – «Созвучие», вложив в нее музыкальный диск, – читатель может послушать любимые вещи Астафьева.

Еще при жизни Виктора Петровича, в сентябре 2000 года, Г. К. Сапронов выпустил книгу прозы писателей-фронтовиков «Вернитесь живыми!». Там была и знаменитая повесть «Пастух и пастушка».

Я пролистала книгу, посмотрела шмуцы, порадовалась: какое прекрасное издание, похвалила Гену, прочла его надпись на титуле и поставила книгу в шкаф.

Прошел год с небольшим. Виктор Петрович умер.

Готовя очередной номер «Путеводной звезды» к юбилею Победы (в 2005 году), я решила просчитать по этой книге объем повести Константина Воробьева «Убиты под Москвой».

И вдруг книга сама распахнулась на обороте шмуца к «Пастуху и пастушке».

И на белом, чистом листе крупными буквами астафьевским почерком было написано: «Дорогой Асе с фронтовым приветом. В. Аст.».

Я вздрогнула, как будто Виктор Петрович был жив и только что это написал. Стало не по себе. Я сжалась в комок.

А ведь он был жив тогда, когда писал это коротенькое послание из солдатского окопа.

Жаль, что не углядела, не отозвалась ответно. До сих пор ругаю себя.

 

«Английский пациент»

 

Мы заканчивали работу над 15-м томом. Завтра утром я улетала в Москву. Виктор Петрович в синем своем махровом теплом халате (за окном был сильный мороз) сидел перед телевизором. Я за его спиной за большим продолговатым округлым столом в гостиной, где мы обычно работали, нумеровала страницы последнего тома. Шел «Английский пациент». Телевизор гремел во всю мощь – Виктор Петрович плохо слышал. Похоже, весь дом не спал – слушал «Пациента». Время от времени я отрывалась от пухлой рукописи и из-за спины Виктора Петровича взглядывала на экран. Так, под этот фильм, была поставлена последняя точка в полном 15-томном прижизненном Собрании сочинений писателя.

Фильм кончился. Поднявшись со стула и обернувшись, Виктор Петрович был потрясен – в гостиной стоял совершенно чистый, пустой, блестящий, полированный, освобожденный от бумаг стол. Такого в этом доме давно не видели.

Утром я улетела. Через несколько дней позвонила Марья: у Виктора Петровича началась депрессия и он уехал в санаторий «Сосны». Вот что значит для писателя, живущего по правилу «ни дня без строчки», сбиться с заданного ритма.

Картина Виктора Петровича, сидящего у телевизора глубокой морозной ночью, долго не выходила у меня из головы. Как же он любил кино! Собственно, с кино все и началось. Случайно в далеком заполярном городе мальчишка-беспризорник углядел зимой на афише красивую женщину и возмечтал увидеть этот фильм, случайно нашел смятый рубль в предбаннике кассы, воткнул в губы бычок, чтобы кассирша признала за взрослого, и попал в кино. И так поразила его эта другая, красивая жизнь, красивая женщина, красивая музыка, что что-то стронулось в его душе, слезы текли по лицу, состояние счастья посетило беспризорника, да так и осталось в его сердечке.

Виктор Петрович на всю жизнь полюбил кино.

Во многих произведениях Виктора Петровича присутствует кино – его смотрят солдаты в «Сашке Лебедеве» и т. д. По его произведениям снималось кино, и он не оставался к этому равнодушным. И киношники его любили – Н. Михалков, Г. Жженов, М. Ульянов, А. Петренко, А. Заболоцкий, М. Литвяков, И. Макарова.

Умер Виктор Петрович. Его братья по перу не удосужились провести вечер памяти великого писателя, а вот киношники достойно почтили его память. 16 января 2002 года огромный зал Дома кино на Брестской был заполнен до отказа. Вечер открывал Н. Михалков и, произнеся свое вступление, объявил собравшимся, что сейчас позвонит Марии Семеновне и передаст ей слова сочувствия от имени всех сидящих в зале.

А дальше стали выходить на сцену известные и менее известные актеры и режиссеры, и все они говорили о кино и в связи с кино – о Викторе Петровиче.

По наводке Толи Заболоцкого Сергей Мирошниченко, он после ухода Михалкова вел вечер, вызвал меня на сцену, как редактора 15-томного Собрания сочинений Виктора Петровича. Сказала, как смогла. Когда спускалась со сцены и проходила мимо первого ряда, где сидела Г. П. Кожухова – жена Петренко, услышала:

– Виктор Петрович много о вас рассказывал.

А что он мог обо мне рассказать?

Наверное, это была похвала. В конце вечера подходили какие-то незнакомые женщины:

– Как вы хорошо о Викторе Петровиче говорили.

 

Собрание сочинений

 

Как-то в редакцию в мое отсутствие позвонил Виктор Петрович и попросил, чтобы я перезвонила ему.

– Что сделать, Виктор Петрович? В инокомиссию позвонить или еще что?

– Послушай, ты не возьмешься быть редактором моего десятитомного собрания сочинений?

Это предложение ошеломило.

10-томного, когда 6-томное в «Молодой гвардии» приостановлено.

– С радостью…

Я полетела в Красноярск. Вошла в квартиру в Академгородке и ахнула: везде, где только можно, – на огромном столе, на диване, креслах, длинном широком подоконнике были разложены книги с публикациями Виктора Петровича. Столько написать! Это же и десяти жизней не хватит. У него хватило одной.

Виктор Петрович сообщил мне новость: один бизнесмен из Новосибирска хочет издать его 10-томное Собрание сочинений. Виктор Петрович уже ездил в Новосибирск, где Евгений Абрамович, так звали издателя, показал ему здание будущей печатной линии, он, похоже, взял огромный кредит в Германии, и эту линию тоже привезет из Германии. С Виктором Петровичем был заключен договор.

Я перечитала все ранее не читанное у Виктора Петровича (это в основном публикации в альманахе «Урал» или выходившие в Перми отдельными книжечками или в сборниках рассказы), роман «Тают снега», дважды издававшийся тоже в Перми.

Составили проспект. Виктор Петрович поначалу не хотел включать в собрание «Тают снега», дескать это дань соцреализму. Но читатель-то должен знать, с него начинался писатель Астафьев. Тем более что после выхода этого романа Виктора Петровича приняли в Союз писателей. Да и акцент в книге был не на «колхозное строительство», а на жизнь простых людей, тружеников, их заботы и радости, автор всей душой сочувствовал им.

Роман включили в проспект.

Порешили с Виктором Петровичем: поскольку это прижизненное издание, комментарии к сочинениям, а также вступление к собранию он напишет сам.

Решили также: пусть в конце будут одна-две тетрадки фотографий, и я увезла в Москву около 100 фото, их отобрала Мария Семеновна.

Виктор Петрович засел за вступление и комментарии к первым четырем томам.

В Москву приехал издатель – симпатичный, интеллигентного вида молодой еще человек, сказал, что у него в доме немереное число книг с публикациями А. С. Пушкина. Это подкупило. Такого коллекционера-книжника я еще не встречала.

Мы съездили в мастерскую к Алле Озеревской и Толе Яковлеву. Посмотрели фотографии, которые я привезла…

Виктор Петрович, видимо, дорвался до прямого разговора с читателем – лицо в лицо, глаза (вернее глаз) в глаза. Его вступление вылилось в целый авторский лист – 24 страницы на машинке, так ему после долгого молчания захотелось выговориться, приоткрыть, как все было.

Конечно, оно было великовато, но пусть читатель знает все коллизии, все зигзаги, все повороты писательской судьбы.

В сентябре – золотом, солнечном, полном света, оранжевых красок и тепла, – в той же гостиной, где когда-то были навалом разложены издания Виктора Петровича, мы заканчивали к сдаче в набор первые четыре тома.

Снимали какие-то вопросы, я прочитывала комментарии к каждому тому и нумеровала страницы.

Отдельно хочу сказать о комментарии к повести «Стародуб». Виктор Петрович написал его в эти золотые солнечные дни. Листок, вырванный из средины школьной тетради в клеточку, исписанный черными чернилами с двух сторон, лежал на подоконнике – Мария Семеновна перепечатала текст в одном экземпляре – ведь мы отправляли рукопись в набор, скоро она будет набрана и вернется для вычитки уже в виде корректуры. А это был шедевр. Столько нежности Виктор Петрович вложил в это свое описание любимого цветка. Маленький очередной астафьевский шедевр!

Мы упаковали каждый том в отдельную папку, и рукописи уехали в Новосибирск.

Дальше было затяжное молчание.

Евгений Абрамович ничего не давал о себе знать и не отвечал на телефонные звонки.

Наконец жена его сказал, что он куда-то уехал, а рукописи этих четырех томов почему-то находятся в Ленинграде, в «Технологической книге».

Виктор Петрович передал мне номер телефона и я позвонила господину из «Технологической книги». На что он мне ответил, что четыре тома действительно у него, но это его собственность, он никому их отдавать не намерен. Господин положил трубку.

Так ничтожно закончился этот новосибирский экспромт.

Может, дело лопнуло, Евгений Абрамович взял кредит и не смог расплатиться, кто его знает, да это уже и не важно сегодня.

Для Виктора Петровича это, конечно, был удар. Тогда-то и предложил ему свою помощь А. Лиханов – издать Собрание у себя в «Доме» и напечатать в Финляндии у Стурэ Удда.

 

Письма Ельцину

 

Предстояло заново восстановить эти утраченные четыре тома. С известными текстами не было забот, а вот как быть с тем, что мы брали из альманаха «Урал» и пермских книжек. У Марии Семеновны они были в единственном экземпляре.

Со списком того, что недостает, с указанием года и места издания и поехала в Ленинку и попросила милых женщин помочь.

Все было найдено, отксерено, Мария Семеновна прислала тексты вступления и комментарии Виктора Петровича, но вот шедевра о «Стародубе» не оказалось. Он был перепечатан в одном экземпляре, и теперь Виктор Петрович написал этот комментарий заново. Но это уже был не тот сентябрь, не та эйфория, и текст получился совсем другой…

Где всплывет этот шедевр о цветке стародубе?

Обещанных железнодорожным министром Фадеевым денег не нашлось, и дело снова застопорилось.

Виктор Петрович написал Лиханову письмо, чтобы не хлопотал и забыл об этом деле, видно Бог так хочет, проживет и без Собрания.

Что делать?

Я предложила Лиханову написать письмо президенту Ельцину.

– Напишите, – согласился Лиханов.

Письмо было коротким и нелицеприятным. Как президент страны, писала я, как Вы можете допустить, что писатель Астафьев, чье творчество является национальным достоянием, не имеет до сих пор своего Собрания сочинений?

Письмо это, за своей подписью, конечно, Лиханов вручил Сергею Александровичу Филатову для передачи президенту. Но через некоторое время Филатов ушел заниматься выборной кампанией, тогда точно такой же текст Лиханов вручил его преемнику опять с просьбой обязательно передать Борису Николаевичу.

Я была в отпуске, «полола у себя на ярославских грядках», как написал Виктор Петрович (а вообще-то, на Тверских), когда Ельцин приплыл в Овсянку.

Сначала не ту улицу заасфальтировали в Академгородке, чтобы был достойный подход к писательскому дому. Потом выловили из Енисея все консервные банки – искали мины у берега, куда приплывет на катере президент. Это мне рассказывал сам Виктор Петрович. Заасфальтировали проход от реки к библиотеке, где должна была проходить встреча.

– Говорят, вы испытываете затруднения с изданием собрания сочинений? – спросил президент.

Виктор Петрович недоумевал: откуда его проблемы известны главе государства. И с наивностью крестьянского сына полагал, что царь-батюшка про своих подданных всё знает.

Это же свое недоумение он высказал в комментарии к последнему тому вышедшего 15-томного Собрания. А я ему так и не открыла, что дошли все-таки до президента письма, написанные его редактором.

 

«Офсет»

 

У меня на работе в Армянском переулке раздался телефонный звонок:

– С вами говорят из управления администрации президента. Сколько томов предполагается в Собрании сочинений В. П. Астафьева? Какой общий объем?

На следующий день новый звонок, уже из нового управления, и все те же вопросы?

«Сработало», – подумала я.

У нас-то рассчитано на 10 томов, а ведь вышли «Прокляты и убиты» и другие вещи. Побольше набирается.

Звоню Виктору Петровичу. Мария Семеновна подсказывает:

– Ищи его в Москве, в гостинице «Украина», его каким-то академиком выбрали. Поехал на заседание.

У Киевского вокзала я высматриваю букет бордовых пионов и захожу в гастроном рядом с гостиницей. Отовариваюсь стандартным набором: сыр, колбаса, хлеб. У другого прилавка вижу Андрея – он покупает квас. Разыскиваем номер Виктора Петровича.

Рассказываю Виктору Петровичу о всех звонках. О том, что надо пересматривать проспект, я его с собой привезла.

– Слушай, – говорит Виктор Петрович, садясь рядом на диван, – мы с тобой наивные люди, нас столько раз обманывали. Вот когда скажут, что деньги выделены, вот тогда и будем смотреть, что к чему. А пока никому ничего не говори и никому ничего не показывай…

Через несколько дней позвонила Галина Михайловна Щетинина из Комитета по печати, снова спросила про объем и сказала, что деньги будут выделены, но печататься собрание будет в России, в Красноярске.

– Это предательство, предательство! – шумел Лиханов.

– У вас есть собрание сочинений, Альберт Анатольевич? Есть! А у него нету. И этим все сказано, – возразила я ему.

Печататься собрание должно было в Красноярском издательстве «Офсет». Я забрала из издательства «Дом» эти злосчастные четыре тома и, пользуясь приглашением на первые «Литературные встречи в русской провинции», повезла их в Овсянку.

В бывшей бане, а впоследствии служившей кабинетом-гостиной для приема гостей и работы, мы сидели с Виктором Петровичем и приводили в нужный вид вступление, написанное пять лет назад, и комментарии. Приятельница Виктора Петровича, киношница Люба Кузнецова, снимала нас на камеру и потом любезно прислала мне пленку. Но там были не мы с Виктором Петровичем, а какой-то чужой, совсем незнакомый мне мужик.

Мы съездили с Виктором Петровичем в «Офсет». Познакомились с директором, посмотрели оформление.

Вскоре в гостинице «Москва» еще один человек из «Офсета» – Николай Михайлович Байгутдинов передал мне готовый первый том. Была и радость – все-таки началось, и разочарование: печать серая, полуслепая, а корешок за ночь отошел от блока.

Оказывается, печатали с советских пластин (и только с 9-го тома купили импортные), а клеили клеем «Момент» – вот и получилось на минутку. В «Молодой гвардии» был свой клееварочный цех. Клей варили сами и блок от обложки было не оторвать.

Набранные тексты в Москву чаще всего привозил приятель Виктора Петровича, телевизионщик Сергей Николаевич Ким. Он же и отвозил их в Красноярск. В «Офсете» привлекли еще одного редактора – Галину Ивановну Сысоеву, она уже после меня читала корректуры, к тому же Виктор Петрович привлек, кроме издательских, еще какую-то очень опытную корректоршу.

Выстраданная ожиданием работа шла своим чередом – том за томом.

Помню, как Виктор Петрович сводил меня в «Офсет» – «за зарплатой», как он сказал, и договорился, чтобы немного прибавили.

Сдавали том, где шла «Царь-рыба» – многострадальное его повествование в рассказах, которые печатались с перерывами во времени в «Нашем современнике», с потерями для автора, что стоило ему здоровья.

– Виктор Петрович, – предложила я. – А может все-таки восстановим «Царя-рыбу», разыщем снятые куски, напечатаем, как было вами написано первоначально.

– Ты что хочешь, чтобы я снова в больницу попал? – зыркнул на меня своим зрячим глазом Виктор Петрович.

И мы только добавили в текст новеллу «Не хватает сердца», опубликованную через 9 лет после выхода «Царя-рыбы» в том же «Нашем современнике» под заголовком «Норильцы», – там звучит лагерная тема.

Так было сделано и в оборванном шеститомном молодогвардейском Собрании.

…Готовим тринадцатый том. Виктор Петрович вдруг достает из своего письменного стола в кабинете стопку перепечатанных Марией Семеновной страниц.

– Посмотри, что это такое. Давно лежит…

Я читаю: «Из тихого света. Попытка исповеди».

Потрясена – это шедевр, прекрасная, полная какой-то необъяснимой тайны исповедальная проза.

– Надо ставить, Виктор Петрович. Это же прекрасный текст.

Ставим. Везу эту «Попытку» в Москву, встречаюсь в метро с Инной Петровной Борисовой. Она печатает «Из тихого света» в журнале «Россия».

И вот опять смешной момент. Вдруг, прослеживая все собрание, соображаю, что во многих вещах, начиная с самых ранних, используется одна и та же поговорка, не совсем приличная: «Не стращай девку мудями, она весь видала». Говорю об этом Виктору Петровичу. Он хватается за голову:

– Что у нас еще не напечатано?

– «Царь-рыба».

– Покажи это место.

Нахожу. Вычеркивает эту поговорку и вписывает другую, такую же «соленую».

В 1998 году выпуск в Красноярске Собрания сочинений в 15 томах был завершен. Кто-то из астафьевских друзей привозит мне эти пятнадцать таких любимых, таких дорогих книг. На титуле первого тома Виктор Петрович оставляет надпись: «Агнессе Федоровне – Асе. Моему вечному спутнику и другу на добрую память с любовью и благодарностью за все добрые дела и семейную любовь. В. Аст. 25 апреля 1999 г. Москва».

 

Полна горница друзей

 

В их доме, когда устраивались какие-либо литературные мероприятия, всегда было многолюдно. Чай пили и беседовали или на кухне – и на стол выставлялась коробка со ста пакетиками заварки, или в гостиной, примыкающей к кабинету, когда нагрянувших было особенно много.

Почти все гости – сколько хватало места – укладывались в доме, нередко спали на матрасах или ватных одеялах на полу.

Не раз, когда Полька и Витька еще жили в их доме, а Виктор Петрович оставался в Овсянке, Мария Семеновна велела мне укладываться в кабинете Виктора Петровича, на его кушетке.

Кабинет с его письменным столом, фотографии за спиной, книжный шкаф напротив, кушетка справа у стены. Его подушка и плед. Думалось, когда укладывалась: может, ума прибавится…

В этом доме бывали именитые гости – Г. Жженов, М. Ульянов, Н. Михалков, М. Горбачев с Раисой Максимовной, Ельцин. До того как начался литературный раскол, не раз В. Г. Распутин, В. Н. Крупин, В. Хайрюзов, его друг по ВЛК Е. И. Носов, В. Я. Курбатов, Е. В. Колобов, М. С. Литвяков, М. Н. Кураев, А. Заболоцкий, Ю. Ростовцев.

Мария Семеновна бережно хранила в отдельных папках письма Е. И. Носова и В. Я. Курбатова, как Валентин Яковлевич хранил письма Виктора Петровича, потом их переписку иркутский издатель Геннадий Сапронов издал отдельной книгой – «Крест бесконечный».

В обычные дни и по праздникам приходили Зеленовы – Эммочка и Владимир Алексеевич, Роман Харисович Солнцев с женой Галей, еще раньше Люба Кузнецова с Володей. Тут было полное взаимопонимание взглядов на жизнь, отношения к происходящему.

Виктор Петрович не просто был общительным человеком. Он ведь, как личность, сформировался в детдоме, где все свои, друзья, иначе и быть не может, и общение, расположение его к человеку было таково, что каждый, с кем он общался, делался или считал себя его настоящим другом.

В Москве жили его друзья тех лет, когда они с Марией Семеновной жили в Вологде – художник Евгений Федорович Капустин и его жена Юля. Бывая в Москве проездом, Виктор Петрович останавливался у Капустиных и туда нагрянывала более «молодая поросль».

Евгений Федорович потом стал болеть, уже неудобно было его обременять, тем более что летом Евгений Федорович и Юлия Федоровна уезжали на дальнюю дачу. Тогда Виктор Петрович останавливался в гостинице, добавив себе годочков, ездил уже не один, а нередко с Сергеем Николаевичем Кимом или Витькой. Не раз останавливался и в нашем доме. Помню, Наташа сделала ремонт в квартире, и коридор оклеили фиолетовыми обоями.

– Шизофрения, – сказал, увидев перемену, Виктор Петрович.

Юлию Федоровну Виктор Петрович пригласил на вручение премии «Триумф». Вместе с Юрой Ростовцевым Юлия Федоровна пришла на вечер памяти Виктора Петровича в январе 2002 года, который устроили киношники, как всегда, красивая и элегантная. Теперь и Юлии Федоровны и Евгения Федоровича уже нет в живых, как и нет многих других дорогих Виктору Петровичу людей.

У Марии Семеновны был заведен «Поминальник». Это я так называю толстую тетрадь-книгу, где каждый, кто бывал в доме, оставлял свою запись, пожелание хозяевам. (Тут и Куняев, потом громивший Виктора Петровича, расписывался.) Кто-то даже какие-то картиночки, на манер астафьевского цветочка, рисовал.

Где теперь этот «Поминальник»? В какой архив Мария Семеновна его отправила и отправила ли?

Кстати, на столе в кабинете Виктора Петровича справа, или в ящике стола, всегда лежала толстая черная записная книжка. Виктор Петрович не вел дневников, но частенько в эту книжку записывал – то стихи, которые ему понравились, или мысль какую-то. Бесценная книжечка. Так вот Мария Семеновна рассказала мне, что эта книжка исчезла со стола сразу после смерти Виктора Петровича.

Кто посягнул на эту реликвию?

На каком аукционе всплывет потом эта пропажа?

 

Как он работал

 

Он был чрезвычайно требовательным к себе писателем. Он действительно работал над своими текстами.

Казалось бы, уже классика – новелла «Далекая и близкая сказка», открывающая повесть в рассказах «Последний поклон».

…Готовим к сдаче третий том 6-томного Собрания «Молодой гвардии», и начальную страницу с его вычеркиваниями и правкой приходится отдавать на перепечатку.

Он убирает красивости, освобождается от излишней литературности, вычурности, неточности. То же самое со второй страницей текста.

Известно, потрясающая «Пастух и пастушка» выдержала шестнадцать его редакций. И вот сдача повести в первом томе молодогвардейского Собрания. Он опять «проходится» по началу – делает его более сдержанным, лаконичным. Он рукой мастера выписывает батальные сцены, он пишет целый кусок о том, как на самом деле поступили с умершим Борей Костяевым, что с ним сотворили.

По этой редакторской правке самого автора должны учиться студенты литинститута в постижении – а что же такое есть литературное мастерство.

Однажды мне позвонила одна аспирантка:

– А вы не расскажете, как работал Астафьев над повестью «Пастух и пастушка» и что он в ней делал?

– Не расскажу. Положите рядом два текста – 1979 и 1991 годов и сравнивайте строчка за строчкой, тогда и догадаетесь. И так все редакции. Вот вам и диссертация!

 

На орбитах Астафьева

 

Я перешла в редакцию прозы в «Молодой гвардии» в далеком 1972 году. Тогда только что вышел однотомник Астафьева «Повести о моем современнике», кстати, «делавшийся» в соседней комнате. Редактором ее был недавний фронтовик и военный журналист Константин Антонович Токарев, вскоре исчезнувший с издательских горизонтов. Вошла в этот толстый сборник и «Пастушка».

Заведующая редакцией Зоя Николаевна Яхонтова предложила мне выступить на общеиздательском обсуждении этой повести. Так я впервые пропустила через свое сердце слово Астафьева. Потом были встречи-посиделки-разговоры в редакции, когда Виктор Петрович приезжал в Москву. А сентябре 1977 года Бог занес меня в Душанбе – на дни советской литературы в Таджикистане. Из аэропорта мы приехали в какую-то резиденцию с виноградными аллеями. Там, в огромном зале с рядами накрытых яствами столов, ко мне стремительно подошел еще сравнительно молодой Виктор Петрович, он был рад увидеть «своего» человека среди приехавших. Их с Марией Семеновной увезли «ребята», а мы ездили по этой древней земле, покрытой белыми булочками хлопчатника в какие-то колхозы, на какие-то встречи. Вместо праздника попали на похороны Мирзо Турсун Заде. Все было грустно, а запомнилась улыбка, приветливость Виктора Петровича.

Весной 1978 года я набралась наглости и отправила ему в Вологду на прочтение рукопись «даровитого парня», по его словам, Виктора Козько, жившего тогда в Сибири. И он прислал подробное письмо из Сиблы – «надо бы с Витей встретиться, потолковать, пришлите его адрес»…

В 1979 году вышел первый том его первого четырехтомного Собрания сочинений в «Молодой гвардии» – его редактировала Зинаида Трофимовна Коновалова. Будучи в Москве он надписал и мне это такое дорогое для него издание.

С 1984 года я стала работать с ним как редактор. Про эту фигуру в «литературном процессе» он скажет в письме, что редактор видится ему как «советник и помощник». А много позднее, тоже в письме, он назовет меня – от имени себя и Марии Семеновны – «нашим излюбленным кадром».

Астафьевские орбиты приведут меня в Красноярск, и в первой своей поездке я познакомлюсь с Валентином Яковлевичем Курбатовым – этот «бородатый литературный крытик» не раз разделит одиночество Виктора Петровича, поддержит его в трудную минуту и сам подпитается астафьевскими соками.

После публикации «Проклятых и убитых» в «Новом мире» Виктор Петрович пришлет ко мне Гену Сапронова – Геннадия Константиновича – из Иркутска, ныне это самый интересный и сильный издатель, подаривший читателям немало замечательных книг, и прежде всего – подарочное издание «Царя-рыбы» в оформлении Сергея Элояна – одно другого краше.

А тогда Геннадий Константинович приехал с предложением помочь ему выпустить двухтомник «Проза войны» в издательстве «Книжная палата». Для «Палаты» этой книжное дело, и прежде всего набор на компьютере, было в новинку. В набранном тексте было немеренное количество ошибок, и как ни старались доглядеть – без профессионального корректора книга вышла с ошибками. Геннадий Константинович расстроился, вдобавок ко всему весь тираж по приходе в Иркутск был украден. Но через несколько лет книга всплыла – к Виктору Петровичу стали обращаться читатели с просьбой поставить автограф.

С тех пор мы стали с Геннадием Константиновичем и его женой Леной большими друзьями.

Бывший корреспондент «Комсомольской правды» по Восточной Сибири, человек, любящий литературу и понимающий в ней толк, Геннадий Константинович сделался нашим современным Сытиным, – каких только редкостных книг не выходило из-под его руки (а привлек он к своим выпускам замечательного и очень оригинального художника Сергея Элояна). Тут и «Вернитесь живыми» – проза писателей-сибиряков, и «Пролетный гусь» – все написанные Виктором Петровичем после выхода 15-томного Собрания сочинений, и подарочное, роскошное издание в двух видах «Царя-рыбы», и опистолярное наследие Виктора Петровича – «Крест бесконечный» и «Твердь и посох», «Подорожник» В. Я. Курбатова, великолепная книга-альбом «Сибирь-Сибирь» и необыкновенное, с любовью исполненное четырехтомное собрание сочинений В. Г. Распутина. А что уже говорить о «Созвучии», где рядом с прозой Астафьева размышления  о музыке, ее свойствах талантливого музыканта и друга Виктора Петровича – Евгения Колобова. Альбом «Маэстро» об этом мастере, так рано ушедшем из жизни! Список этот можно продолжать и продолжать…

В Красноярске у Астафьевых я познакомилась с Зеленовыми – Эммочкой и Владимиром Алексеевичем, в его мастерской мы увидели гипсового В. Г. Распутина, а потом и Марию Семеновну и Виктора Петровича, сидящих на скамеечке в «огороде» Виктора Петровича в Овсянке. Познакомилась со многими людьми, творящими добро для Астафьева и его семьи: с Романом Солнцевым, теперь его уже нет в живых, и его женой Галей, с девочками библиотекарями из Овсянки, во главе с Анной Епиксимовной Козынцевой, с чудным Николаем Михайловичем Обыденко из Дивногорска, Николаем Ивановичем Дроздовым, ректором Педагогического университета, ныне носящего имя Астафьева, Галиной Максимовной Шленской, профессором университета, самозабвенно увлеченной творчеством Астафьева, Ольгой Семеновной, лечившей Виктора Петровича, Натальей Ильиничной, соседкой с нижнего этажа, делавшей вечерами уколы Марии Семеновне, Анатолием Козловым – соседом из дома напротив, Валентиной Михайловной Ярошевской, директором Краеведческого музея, Галиной Николаевной Краснобровкиной, замечательной русской женщиной-труженицей, бережно хранящей память и по-настоящему оберегающей последний земной приют своего двоюродного брата. Невозможно перечислить всех друзей и поклонников творчества Виктора Петровича.

А потом были другие астафьевские орбиты – Чусовой, где устраивали свою семейную жизнь Мария Семеновна и Виктор Петрович и где начался Астафьев-литератор, тут теперь музей в восстановленном, а когда-то построенном вчерашним солдатом-фронтовиком бревенчатом домике; Пермь, где Астафьевы прожили несколько лет уже в благоустроенной квартире и откуда уехали в Вологду. И здесь немало друзей Астафьева: директор музея в Чусовом Володя Маслянка, библиотекари Зоя Тылина и Галина Мохначева, Секлета Савватеевна Опарина из города Лысьвы, молоденькой девушкой помогавшая Астафьевым растить детей, Татьяна Георгиевна Курсина и Виктор Александрович Шмыров, директоры музея политических репрессий «Пермь-36», в прошлом однокурсники сына Виктора Петровича Андрея. И отправлялись мы в путь по астафьевским орбитам – уже командой – Евгений Владимирович Колобов, Валентин Яковлевич Курбатов, Михаил Николаевич Кураев, писатель из Петербурга, Лев Александрович Аннинский, Геннадий Константинович Сапронов и я – люди, которых на поклон к Астафьеву привело им сотворенное красивое и нежное слово.

Талантливый музыкант, дирижер, руководитель театра «Новая опера» и замечательный человек Е. В. Колобов скоропостижно ушел из жизни, а мы по-прежнему вместе и, когда собираемся в Москве в моем доме, отдаем дань Астафьеву – говорим о нем, вспоминаем, рассматриваем вышедшие новые книжки, смеемся над его остротами и знаем: он жив, он видит и слышит нас.