На фото из фондов Библиотеки-музея В.П. Астафьева: А.Ф. Гремицкая на конференции "Литературные встречи в русской провинции". Овсянка, 1998 год

Пополнение рубрики "Воспоминания о Викторе Астафьеве": заметки о Викторе Петровиче самого главного в его жизни редактора и близкого друга - Агнессы Федоровны Гремицкой. "Преданно ваш..." - так озаглавила автор свои мемуары.

Агнесса Федоровна была постоянным редактором В.П. Астафьева на протяжении почти 30 лет. Их сотрудничество началось в 1972 году, когда А.Ф. Гремицкая пришла работать в издательство «Молодая гвардия», и продолжалось до последних дней жизни Виктора Петровича. Агнесса Федоровна как редактор работала и над 15-томным Полным собранием сочинений В.П. Астафьева (1997-1998 годы). По ее же сценарию снят замечательный документальный фильм «Солдат и солдатка» (режиссер Б. Хижняк, 2004 год) о семье Виктора Петровича и Марии Семеновны.

Мы взяли на себя смелость разделить довольно объемные "заметки редактора" на две части. Сегодня публикуем первую, а продолжение последует завтра. 

***

 

ПРЕДАННО ВАШ…

К 85-летию В. П. Астафьева

Заметки редактора

 

В отличие от Юры Ростовцева, который в любом случае – в доме ли, или где-то в общественном месте – выставлял перед Виктором Петровичем диктофон, и тот говорил: «Да убери ты эту штуковину», я никогда не вела никаких записей: что мы правили в тексте, о чем разговаривали с Виктором Петровичем, – полагалась на свою память.

А получается, что зря. Многое уже утратилось, а то, что осталось, видимо, и есть самое важное, что хочется рассказать об этом человеке, работа и общение с которым остаются незабываемым счастьем.

 

 

                                                                       «Мы к Астафьеву…»

 

У него было удивительная способность: только заговорит с человеком, и тому кажется, что они знакомы вечность, давно свои.

Идем по берегу Енисея. У парапета стоит мужик, удит рыбу. Подходит Виктор Петрович.

– Ну что, клюет?

– Да плоховато…

И вот они уже стоят рядом, бок о бок, разговаривают «за жизнь».

Работаем над Собранием. Я в большой гостиной – рядом с входной дверью в квартиру.

Звонок.

Мне идти ближе всех. Открываю.

В дверях – высокий молодой человек:

– Мы к Астафьеву…

– Проходите…

– Да нет, у нас еще один человек в машине, он без ног.

Это вечер 23 февраля.

– Виктор Петрович, – говорю я, – там вас спрашивают молодые люди.

Без слов напяливает в прихожей свою дубленку, красный шарф, шапку на голову, на улице мороз, – и уходит с высоким незнакомым парнем.

Его не было часа полтора.

Наконец, поднялся.

Грустный. Чужую войну и боль мерил со своей.

Нам с Марьей досталась бутылка сухого немецкого вина.

 

Непревзойденный рассказчик

 

Виктор Петрович был непревзойденный рассказчик. Когда он появлялся в «Советской прозе» на шестом этаже, нередко с Марией Семеновной, в «Молодой гвардии» прекращалась работа. Ставился самовар, и все усаживались в уголке за маленьким столиком в кабинете заведующей – Зои Николаевны Яхонтовой.

Виктор Петрович немедленно завладевал нашим вниманием. Коронным номером его был рассказ, как подвыпивший мужичонка в Вологде ночью тонул в речке, где и воды-то всего по пояс, пытаясь перейти на противоположный берег. И взывал к землякам:

– Братцы, спасите.

Все вологодцы, кто был на берегу, потешались, глядя на эту картину, но никто не спасал.

В следующий раз этот рассказ звучал уже с вариациями, и мы все опять ухохатывались до слез.

Еще был великолепный, тоже доводящий нас до гомерического хохота рассказ о том, как Виктор Петрович сплавлял сено на плотах своему тестю, и что из этого вышло.

Валентин Григорьевич Распутин, тоже частенько появляющийся вместе с Виктором Петровичем (может быть, после какого-то писательского сборища), обычно вставляя в общий разговор несколько слов, молча сидел в уголке и слушал, как витийствовал его старший друг.

Помню, они втроем – Виктор Петрович, Мария Семеновна и Валентин Григорьевич заехали к нам после Болгарии, где отдыхали и работали. На этот раз был не смешливый, а серьезный разговор.

Запомнилось: Виктор Петрович трогательно, нежно относился к Валентину Григорьевичу, как к сыну. Когда раскололась наша жизнь на несколько осколков, как рушится уроненная на жесткий пол стеклянная чашка, раскололась и их былая дружба.

При всяком удобном случая я «ныла» Виктору Петровичу, что они должны быть вместе, ведь их книги у читателя на полке стоят рядом, вместе, и они должны быть рядом.

Они и остались рядом, как многие русские люди, виноватые все и во всём, что тогда произошло. На всю оставшуюся жизнь Валентин Григорьевич остался преданным другом Виктора Петровича и Марии Семеновны. Просил Гену Сапронова и меня поклониться могиле Виктора Петровича, когда мы ехали на годину, каждый год писал Марии Семеновне.

И как я была рада, когда в августе 2005 года Валентин Григорьевич передал со мной (мы с мужем ехали через Иркутск и Байкал на юбилей к Марии Семеновне – все это организовал Геннадий Константинович Сапронов) трогательное письмо Марии Семеновне. А она уже не могла разобрать бисерный почерк Валентина Григорьевича и попросила меня прочитать это короткое, но очень нежное, уважительное и дружественное послание.

 

«Фома-ягненок»

 

Великолепным рассказчиком, сочинителем всяческих баек был отец Виктора Петровича – Петр Павлович. Возможно, это свойство писатель унаследовал, как говорится, по генетической линии. Но, возможно, это был ему Божий дар за все пережитое в жизни.

В детдоме он прочитывал кучу книг, а потом пересказывал девчонкам.

Одна из таких книг, по его рассказам, была «Фома-Ягненок» – о пирате, которого потом вздернули на рее. История про пирата потрясла воображение бывшего беспризорника.

Уже став известным писателем и переехав на жительство в Красноярск, Виктор Петрович нередко рассказывал про этого пирата и задавался вопросом, кто же написал эту историю. (Рассказал он об этом факте своей биографии и в третьей книге повести «Последний поклон».) И однажды известный красноярский книгочей Иван Маркелович Кузнецов подошел к полке и достал эту книгу – ее написал французский писатель, бывший моряк Клод Фаррер. До революции в России выходило его 15-томное собрание сочинений.

Совсем недавно, в Москве, я разыскала этот роман. Их даже два – «Тома-ягненок» («Корсар») и «Рыцари свободного моря» (Корсар»). Конечно, бурная пиратская жизнь не могла не потрясти воображение детдомовского мальчишки, но назвал он этого героя по-русски – «Фома-Ягненок», так было проще, чем какой-то непонятный «Тома».

 

«Ловля пескарей в Грузии»

 

Рассказ этот, опубликованный в журнале «Современник», наделал переполох.

Грузины возмутились и демонстративно покинули зал заседаний Верховного Совета СССР, где рядом с еще одним «деревенщиком»-писателем Ионом Друце сидел Виктор Петрович.

А ведь ничего оскорбительного и особенного не было в этой «Ловле» – незамысловатый рассказ о том, как легко и весело живется в этой Грузии.

Скорее надо было обидеться россиянам – это ведь был триптих, и два его рассказа «Слепой рыбак» и «Светопреставление» – печальнее печали, о беспросветной нищете северных российских деревень, когда старухи, по причине долгого отсутствия продуктов в сельских магазинах, и готовить-то уже разучились.

Но русские «проглотили», а грузины обиделись и ушли.

Виктор Петрович вскоре после этого уехал в Японию. Вернулся и тут получил от нас подарок, чтобы грустно не было.

Мы навырезали картинок из юмористических иностранных, да и наших журналов, наклеили в альбом и отправили Виктору Петровичу «отчет» о его творческой жизни. Тут были изображены его редакторы, он сам – то, как его «обрабатывают» гейши в Японии (он голенький на коврике лежит, а они ему массаж делают), но главное, была страничка «Ловля пескарей в Грузии»: контур палатки (видимо, рыбаков) слева, справа от нее натянута веревочка и на ней висят обглоданные рыбьи хребты, штуки четыре. А внизу сидит огромная отощавшая дворняга, открыв пасть. Подпись под рисунком была такая: «Воет на Царя-рыбу».

Виктор Петрович, получив альбом, очень смеялся и, по словам Марии Семеновны, показывал всем приходящим к нему гостям. Потом и письмо от него пришло. А в нем такие строки: «По приезде (из Японии – А. Г.) нас ждал ваш альбом! Ну, молодцы вы, бабы! Ну, молодцы! Юмор вас не покинул даже в издательстве «Молодая гвардия»! Что было бы, если б вас перевести в «Планету» или в «Мысль»?! – и подумать-то весело, чего бы вы с этой мыслью сделали?! Спасибо, спасибо!

Читатели поддерживают меня и издатели, слава Богу, в обиду не дают. И какая почта! Живы мы еще и народ наш жив!»

Потом этот рукописный альбом куда-то делся. Возможно, Мария Семеновна отправила его вместе с другими бумагами Виктора Петровича в какой-нибудь архив.

 

Моцарт

 

Однажды Виктор Петрович позвонил от Толи Заболоцкого. Дескать, сейчас они ко мне приедут.

А дело было во время «сухого закона». Муж в дальней командировке. Достать водку в Москве практически невозможно.

А в шкафу у меня с давних пор стояла маленькая бутылочка заграничного ликера «Моцарт». Пузатенькая такая, а на этикетке красавец-Моцарт в белоснежном парике. Я и рюмочки ликерные поставила.

Сгоняла на рынок за молодой картошечкой, зеленью, мясо приготовила, стол накрыла.

Приехали орлы-сибиряки. Обнялись. Сели за стол. Смотрят на меня вопросительно: дескать, пол-литра-то где? А им Моцарта на стол – раз! У Виктора Петровича глаза на лоб:

– Это что за штуковина за такая?

– А это «Моцарт», хороший композитор. Водки-то нет.

– Ну, наливай.

Выпили «Моцарта», съели мясо и картошки. А «Моцарт»-то сладкий, густой, приторный.

– Ну, большей гадости в жизни не пил…

Побеседовали о делах и, недовольные Моцартом, уехали.

 

Роза от Табакова

 

По просьбе Виктора Петровича я не раз получала его литературные премии – Казаковскую премию, учрежденную «Новым миром» за лучший рассказ, премию Аполлона Григорьева от Академии русской современной словесности за «Веселого солдата», но все это выглядело как посещение редакции или бухгалтерии и получение конверта с деньгами.

Действо, устроенное театром О. Табакова, оказалось необыкновенным.

– Послушай, – сказал мне Виктор Петрович по телефону. – Тут театр Табакова наградил меня какой-то премией. Получи, пожалуйста. Позвони администратору, узнай, когда это будет, съезди.

Я созвонилась и, кажется, это было 24 октября, приехала в театр. Администратор попросила подождать:

– Олег Павлович сейчас будет – они возвращаются с гастролей в Ригу.

Действительно, вскоре появились Табаков с Мариной Зудиной.

Я поднялась навстречу:

– Олег Павлович, я по просьбе В. П. Астафьева…

– Знаю, знаю, – заулыбался Табаков. – Вскоре начнем.

Они с Мариной уехали домой – переодеться.

В маленькой «Табакерке» собралось полно народу – в основном молодые люди, видимо, актеры, но была и дама в возрасте. Оказывается, она подготовила к печати и издала дневники Станиславского.

Явился Табаков, и действо началось.

Я села в самый последний ряд, спрятавшись за рядами молодых людей, но меня пересадили в первый – все-таки фамилия Виктора Петровича на «А» начинается.

Олег Павлович объявлял, кого и за что театр награждает. «Именинники» подходили к мэтру и получали из его рук красную бархатную папку и великолепную красную розу.

–Писатель Виктор Петрович Астафьев награждается за великую любовь к людям, – произнес Табаков и под аплодисменты вручил мне и эту красную бархатную папку, и роскошную красную розу.

– Все, что вы захотите сказать в ответ, – по русскому обычаю – скажете с чаркой в руке, – сказал Табаков, заканчивая церемонию.

Уйти просто так я сочла неловким.

Улучила момент и подошла к Олегу Павловичу:

– Олег Павлович! Представляете, как сейчас Виктор Петрович мне завидует, как он был бы рад быть рядом с вами. Он ведь сам великий лицедей.

Табаков заулыбался.

– Спасибо огромное!

Олег Павлович поцеловал мне руку и я откланялась.

До работы всего две троллейбусных остановки. Я решила проехать, – было холодно и ветрено.

Села в переднюю дверь. Троллейбус переполнен. Одной рукой я держусь за железный стояк у двери. Под мышкой второй руки зажата бархатная папка, на локте висит моя дамская сумка, а в самой руке – эта роскошная красная роза. И кто-то все меня толкает и толкает с подножки.

– Не толкайте, пожалуйста, – взмолилась я, – сейчас упаду…

– Женщина, у вас сумочка расстегнута, – раздается чья-то реплика.

– Ничего, вот сейчас выйду и застегну, – говорю я радостно, все еще пребывая в плену табаковских впечатлений.

Схожу на тротуар и застегиваю действительно расстегнутую сумочку.

В кабинете ставлю розу в вазу с водой и сажусь за свой заваленный рабочими бумагами письменный стол.

Часов в семь раздается телефонный звонок.

– Можно Гремицкую?

– Слушаю.

– Это говорят из турецкой аптеки (была такая на Маросейке). Приходите, нам ваши документы подбросили.

Я так и села. Лихорадочно лезу в сумку, висящую на спинке стула. На самом дне ее – она довольно глубокая – конверт с астафьевской премией.

– Господи… – я перевожу дух.

Конверт цел. До него вор не добрался. Зато он умудрился бесшумно открыть молнию внутреннего отделения и, подумав, что это кошелек, вытащил пухлый пластиковый, на ощупь вроде бы кошелек, пакетик: паспорт в тисненной, кожаной, купленной в Риге обложке, пропуск в поликлинику с номером моего рабочего телефона (по нему и разыскали меня аптекарши), пропуск в историческую библиотеку и талончик на прием к проктологу (к которому я так и не сходила).

Кожаные красивые паспортные корочки вор оставил себе, а паспорт (спасибо ему) и прочее содержимое выложил на прилавке аптеки. Какой благородный вор!

Однако за все надо платить!

На следующий день я накатала Виктору Петровичу письмо с отчетом о табаковском вручении, не преминула и про воришку рассказать.

Виктор Петрович отзвонился:

– Слушай, если ты думаешь, что он сжалился над тобой из-за билета в историчку, ты очень заблуждаешься. Наверняка его доконал талончик к неведомому эскулапу.

 

«Куда ты села? Сядь сюда – я тебя не вижу!»

 

Всегда знала, что у Виктора Петровича один глаз незрячий после ранения. Но ни разу не могла поднять на него глаза, чтобы разглядеть – какой видит, какой нет. Я просто не допускала для себя такой возможности, не могла преодолеть стеснительность какую-то. И когда мы работали, часто садилась неудобно для него.

Тогда он «шумел» на меня:

– Куда ты села? Сядь сюда – я тебя не вижу!

Я пересаживалась по другую руку от него. Потом я старалась запомнить «правильное» свое местоположение. Но в новой обстановке все повторялось. И он опять шумел, и я снова пересаживалась.

Но если спросить меня, я так и не скажу, какой глаз у Виктора Петровича не видел.

 

 

 

Горбачев и бизнесмены

 

На 70-летие Виктора Петровича мы летели вместе с Толей Заболоцким. Самолет приземлился поздней ночью – рейс был последним. Спускаясь по трапу, мы увидели в стороне группу гостей – по хорошенькой светленькой головке я узнала Раису Максимовну Горбачеву. Эту группу встретил и увез в город Роман Солнцев. Мы с Толей принялись звонить Виктору Петровичу. Тот, сказав, что же вы с Романом-то не приехали, велел ехать в «Октябрьскую».

После темной Москвы Красноярск показался полным света. Я «пела» Толе про то, какой светлый и прекрасный Красноярск. Сошли с автобуса. Осталось два квартала – и наша гостиница. Но улочка, на которую мы свернули, была совсем без фонарей. У Толи в одной руке – увесистая пачка авторских экземпляров 3-его тома молодогвардейского Собрания сочинений Виктора Петровича, в другой – кожаная сумка с тяжелой киношной аппаратурой. Вдруг навстречу нам из бокового переулка вываливает ватага парней. Я по-прежнему пребываю в эйфории от замечательного Красноярска, а Толя вдруг выступает вперед меня, загораживает собой, – руки с поклажей, а я ничего не понимаю, но мы медленно сближаемся с этой темной ватагой. Неожиданно за нашей спиной возникает милицейский уазик и, обгоняя нас, движется навстречу парням. Те ныряют в какой-то двор и растворяются в темноте. Через двадцать метров мы подходим к гостинице.

– Ты хоть понимала, что могло сейчас быть?

– А что, Толя?

– И аппаратуру бы отобрали, и морду набили…

Нет, не могла я представить несправедливость в сияющем огнями Красноярске…

Виктор Петрович радовался, как ребенок, когда на праздновании, при полном зале, при именитых гостях по сцене везли на веревочке огромную царь-рыбу, и этот огромный осетр открывал пасть, как маленький крокодил… Праздник был устроен грандиозный.

Михаил Сергеевич Горбачев, собиравшийся вновь выставить свою кандидатуру на президентских выборах, прилетел к Астафьеву, и не с пустыми руками – с выпущенным его фондом (Горбачев-фондом) солидным толстым сборником Виктора Петровича «Русский алмаз». На супере – Виктор Петрович сидит на бревнышке на берегу Енисея и задумчиво и грустно смотрит вдаль. Михаил Сергеевич сам написал предисловие к этой книге. Отпечатан сборник был в Москве. Но вышел в рамках международного проекта «В поддержку российской культуры». И свою партнершу из Германии – фрау Марию Вильмес – он прихватил вместе с Раисой Максимовной (эту группу и встречал Роман Солнцев).

Прием был в ресторане на берегу Енисея. Я сидела за столом, поставленном под углом к основному столу, за которым расположились Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна, Виктор Петрович и Мария Семеновна и руководители края и города. Естественно, что на приеме было немало промышленных воротил края. Речи следовали одна за другой.

– Михаил Сергеевич, – говорил один бизнесмен, – спасибо, конечно, Вам, что дали нам свободу. Край подымается, богатеет. У нас много денег…

– Смотрите, чтобы разрыв был небольшой, – перебивает его Горбачев. – Не то опять будет новая революция.

– У нас много денег, – продолжает свою мысль бизнесмен, – но мы не можем их хранить в России, мы вынуждены хранить их за границей.

– Так давайте выпьем за Россию, в которой можно было бы хранить деньги! – предлагает Михаил Сергеевич.

 

Что еще помню?

 

В годы «раздрая», когда он порвал с «Современником» и вышел из Союза, ему, конечно же, не хватало писательского общения. И он придумал эти «Литературные встречи в русской провинции». И так радовался, когда приезжали друзья-единомышленники. Он собирал и писателей и поэтов, библиотекарей, отводя им огромное место в культурной жизни страны, и музейщиков (помню замечательную Тамару Михайловну Мельникову, директора лермонтовского музея-заповедника в Тарханах, которую он боготворил).

Он был счастлив в эти дни. Встречи проходили либо в Овсянке – в библиотеке, но там тесновато, либо в библиотеке Дивногорска, либо в Красноярске, в краевой научной библиотеке.

Он всегда звонил, когда затевался такой сбор.

– Ты у меня в первых рядах.

Действительно, фамилия-то у меня на букву, близкую к началу алфавита.

Обсудив какие-то важные, но общие вопросы, гости по старой советской привычке отправлялись на выступления – в библиотеки, школы, куда звали.

Однажды мне пришлось вместе с киношником и поэтом Олегом Хомяковым выступать в Дивногорской библиотеке. Собралось много народу, задавали вопросы о творчестве Астафьева. И я позволила себе сказать, что Астафьев, как писатель, вышел из «Шинели» Гоголя. Его так много обижали и унижали в жизни, что он, как и Гоголь, встал на защиту маленького человека, неприметного труженика, они главные герои в его творчестве.

 

Петренки

 

Однажды я приехала к Виктору Петровичу после того, как у них гостили Петренки – Алексей Васильевич и его жена – Галина Петровна Кожухова. Галина Петровна и вручила мне перед отъездом в Красноярск кассету с фильмом, который Петренки сняли о Викторе Петровиче в Академгородке.

Мы дважды смотрели этот фильм – добрый, светлый: как Петренко и Виктор Петрович гуляют по крутоярью за домом, как огромный Алексей Васильевич и маленькая Полька танцуют по кругу астафьевской гостиной, плавно взмахивая руками, как лебеди – большой и маленький.

Алексей Петренко мечтал о роли Тараса Бульбы, и Виктор Петрович, обожающий Гоголя, не сомневался, что из него выйдет великолепный Тарас.

Петренки приезжали проститься с Виктором Петровичем незадолго до его кончины, и он опять говорил о Тарасе Бульбе.

 

«Пришлите штаны!»

 

В какое-то время Виктор Петрович стал грузным – наверное, сидячая работа давала о себе знать.

В очередной мой приезд на «литературные встречи», а они открывались в этот день в краевой научной библиотеке, Виктор Петрович распорядился:

– Ты попей чая с дороги, приедешь попозже, а мне надо собираться.

Вышел в прихожую, где огромное зеркало. Примерил пиджак. А тот не застегивается – пуговицы не на месте.

– Перешей-ка, – просит Виктор Петрович.

У Марии Семеновны трясутся руки, ей будет это трудно сделать.

Примериваю на его пузе, где пуговицы должны быть, и перешиваю.

Одевает белую рубашку, галстук, застегивает пиджак на все пуговицы, спускается вниз.

Мы с Марией Семеновной на кухне пьем чай, она рассказывает о своих новостях, я о своих.

Звонок в дверь. Открываю.

На пороге водитель.

– Виктор Петрович велел передать: «Пришлите штаны!»

Оказывается, второпях мы не углядели, что наш герой отправился заседать в президиуме ответственного собрания в домашних спортивных штанах.

Отправили с водителем парадные брюки.

 

«Почему он стал такой злой?»

 

Однажды, по какому-то случаю был устроен небольшой прием – встреча с читателями – в бывшей загородной резиденции бывшего правителя края – злополучного Федирко.

Дача из лиственницы, добротная, просторная. Рояль в одном из залов на втором этаже.

Стол истинно сибирский: уха, пироги с рыбой.

Рядом со мной упитанный бизнесмен из «новых русских».

Спрашивает:

– Объясните, почему Виктор Петрович стал так зло писать? Почему он стал такой злой?

Отвечаю:

– А чему же ему радоваться? Енисей загубили, еле колышется, травы перестают расти, где росли, птицы редеют.

– Так ведь прогресс же, – возражает бизнесмен.

– А с душами людскими что происходит?

– А что с ними может происходить? Нет, раньше он добрый был.

 

После Парижа

 

В конце октября 1987 года Виктор Петрович возвращался из Парижа. Николай Петрович Машовец, главный редактор, зазвал нас к себе в кабинет.

Виктор Петрович выглядел усталым, но, как всегда, воодушевленным. Его прямо распирало от французских впечатлений.

И тут я впервые услышала его рассказ о том, как по причине его любви к чтению запала ему в сердце история русской «княгинички» Верочки Оболенской, дочери русских эмигрантов – она участвовала во французском Сопротивлении и была казнена на гильотине в Берлинской тюрьме. Могла уцелеть, но не предала своей далекой родины, России, и похоронена была в братской могиле на кладбище Сен-Женевьев де Буа.

Виктора Петровича повез на кладбище корреспондент «Литературной газеты» Кирилл Привалов. Они быстро разыскали могилу Бунина, и Виктор Петрович положил цветочки на могилу и приложился губами к холодному каменному кресту с мраморной пластиной у подножия, где значились имена «великого русского писателя и его многотерпеливой жены».

Главное дело было исполнено. А больные ноги несли старого человека дальше. Куда? К могиле княгини Оболенской. Она все не попадалась. А у Кирилла в оставленной машине жена с больным сынишкой. Он пошел их проведать. Сказав, что разыскать эту братскую могилу, может быть, не один день понадобится.

Виктор Петрович, в конец обессилевший, еле ковыляющий, хотя купил для хождения по огромному городу мягкие туфли, присел на первую попавшуюся скамейку и вытянул усталые, простуженные в детстве ноги.

Стояла золотая настоящая русская осень, и вдруг тут, под купой желтеющих, как в России, берез он увидел нужную ему могилу. Среди листвы что-то напоминающее кремлевскую башенку и карточки казненных в 1941–1945 годах. С одной смотрело на него лицо княгини Веры Аполлоновны Оболенской.

Он обомлел. Само Провидение привело его к этой могиле. Так хотел он свидеться с идеалом своей давней книжной романтической мечты, и вот свиделся.

Позднее из этой почти мистической истории родилась астафьевская затесь «Блажь».

 

Уроки Польке

 

Великий подвиг совершили дедушка и бабушка, забрав после внезапной смерти дочери Ирины осиротевших детей к себе. Забот, конечно, прибавилось. Но появился стимул – не сдаваться, не стареть ради внуков.

Помню Польку маленькой, детсадовской. Я ходила забирать ее из садика – сопливую, со спустившимися колготками.

Полька подрастала. Выручали друзья: кто возьмет ее с собой в Красноярск в театр, кто на концерт. Люба Кузнецова не раз отправляла Польку со своей семьей на Алтай, там Полька ездила на лошади и потом, уже немного повзрослев, занималась конным спортом и хотела стать ветеринаром.

Маленькой девочкой она училась музыке – игре на пианино.

Мария Семеновна, сама выросшая в большой трудовой семье, приучала Польку к домашнему труду – поручала погладить белье, вымыть пол.

Но вот ученье в школе Польке давалось с трудом. И вечером, когда мы с Виктором Петровичем заканчивали работу, я получала задание от Марии Семеновны позаниматься с Полькой.

Мы усаживались рядом на диван и читали вслух историю, а потом Полька должна была мне пересказать прочитанное. Но у нее это плохо получалось. И читала она неважно.

Я не удивилась, когда Мария Семеновна сообщила через какое-то время, что Полька поступила в физкультурный техникум.

А теперь Полька – артистка, закончила театральный факультет. И у нее растет дочка Настя, в которой прабабушка души не чает.

 

Библиотека

 

Как-то вечером – а было это зимой, уже стемнело, – Виктор Петрович позвал пройтись по Овсянке.

Говорил, что деревня уже не та, много чужих, скупают избы и строят хоромы. Кончаются гробовозы.

Мы вышли на улицу, параллельную Енисею.

Среди темных изб что-то белело.

– Смотри, это будет библиотека.

Я увидела домик из силикатного белого кирпича, приблизительно 6 на 6, как подмосковные садовые строения.

– Ругались в деревне: на кой библиотека, лучше бы клуб построил.

Виктор Петрович однажды летом сводил меня в прежнюю библиотеку – в тесноватый деревянный домишко, познакомил с милой библиотекаршей Анной с трудным отчеством – Епиксимовна, а она и одного из своих сыновей показала.

Белая кирпичная библиотека – это замечательно.

Но случилась павловская денежная реформа, накопления рухнули, завершить стройку Виктору Петровичу было уже не по карману.

А через несколько лет я поразилась: маленький, но дворец, красивый, уютный, – вот что значит сибиряки, скинулись, всем миром достроили красавицу-библиотеку, даже трибуну для проведения литературных праздников соорудили.

Виктор Петрович рассказывал: нагрянула ельцинская охрана перед приездом президента. Осмотрели избу – здесь не только охрану разместить, президенту повернуться негде.

– Покажите еще что-нибудь.

Показали библиотеку. Тесновато, конечно, не кремлевские палаты, но комнаток много, рассовали там охранников и устроили встречу – беседу президента с писателем. Народу полно набилось.

Здесь, в библиотеке, открывались первые литературные встречи в русской провинции в 1996 году, здесь подводили итоги конкурса сочинений школьников края по произведениям Астафьева, и здесь в 2006 году отмечали десятилетие чтений, и устроители усадили гостей на те же места. Было народное гулянье – праздник «Ода русскому огороду» – всякая красота овощная была разложена на прилавках, – смотри, угощайся.

А обед был уже в новострое, как бы в амбаре бабушки Катерины Петровны на подворье Музея повести «Последний поклон».

Библиотека в Овсянке носит статус библиотеки-музея. Это действительно музей – издания Виктора Петровича, книги, присланные библиотеке в дар от его друзей-писателей и издателей, здесь проводятся выставки, различные встречи. Но главное – сотрудницы ведут научную работу: на астафьевских чтениях в Перми доложили, что разыскали чуть ли не 200 реальных людей – прототипов героев повести «Последний поклон» и упоминающихся в ней персонажей.

 

«Только Марье не говори»

 

Как-то позвонил Виктор Петрович:

– Я там отправил тебе письмо. Сходи по этому адресу и передай тысячу рублей из моего гонорара или из своих денег, скажи, что пока тысяча… Только Марье не говори…

Вскоре пришло письмо с адресом дома в районе метро Преображенская и с номером телефона. Я позвонила. Ответил слабый женский голос, я подумала, что это какая-нибудь старушка, которой Виктор Петрович решил помочь. И у метро купила роскошные сиреневые хризантемы. С этим прекрасными хризантемами я вышла из дверей лифта, а в проеме дверей нужной мне квартиры меня уже ждал высокий худощавый седой человек.

– Проходите, пожалуйста.

В глубине комнаты, в кресле с деревянными подлокотниками сидела необыкновенной красоты женщина. С прекрасными, внимательными и мудрыми глазами, которые тут же начали меня буравить, словно насквозь. И я растерялась – у этой мудрой красавицы были не руки, а маленькие, словно скукоженные, птичьи лапки. Локтями женщина опиралась на деревянные подлокотники, а эти птичьи лапки лежали на дереве и чуть приподнимались, если нужно было совершить какое-то действо. Я настолько была потрясена этим несоответствием – прекрасной головой и маленькими птичьими лапками, что стала лепетать какую-то чушь, вдруг рассказала незнакомым людям про Витьку и про то, как вызволяла его из армии, но потом пришла в себя и выслушала грустную людскую историю.

В детстве она была обычной нормальной девочкой (она родилась и выросла в Воронежской области), а став взрослой, заболела. У нее было редкостное заболевание – мышцы как бы усыхали, превращались в сухожилие, «нас таких всего 9 во всем мире, и мы переписываемся». Она окончила литинститут, пишет стихи. Ее спутник – муж, друг, товарищ? – тоже поэт. Две горемыки под одной крышей – оказывается, студенты литинститута помогли ей собрать и издать стихи лагерного поэта Валентина Соколова.

На оплату тиража и собирала деньги издательница, обратившись с письмами к некоторым литераторам, в том числе и к Виктору Петровичу.

Я сказала, что через какое-то время привезу еще тысячу, но она ответила, что больше не понадобится.

Я вышла на улицу с тремя поэтическими книгами: красавицы с исковерканным болезнью телом, но живущей мощной духовной жизнью, не сдавшейся, не сломанной, борющейся за то, чтобы слово поэта, упрятанного за решетку, было услышано, и ее спутника, «старого зэка», как он написал на книжечке, помогающего ей преодолевать жизненные невзгоды. А третья книга – стихи затравленного поэта, лагерная лирика Валентина Соколова.

Был поздний теплый летний вечер, лениво ходили полупустые трамваи, кто-то сидел в кафе, а в этой тесной квартирке шла ежечасная битва за жизнь, против смерти.

Вечером в своей маленькой кухне я читала то, что невозможно было читать без слез.

 

Отец Георгий

 

– Надо съездить к отцу Георгию, – сказал Виктор Петрович.

– А что так?

– Да мы с ним на одном банкете рядом сидели, не доспорили.

Дом отца Георгия на самой верхней улице Красноярска. Когда подъехали, сосем стемнело. В деревянном, из толстых бревен доме не светилось ни огонька. Ворота заперты. Улица безлюдна. Мы уже раздумывали: не повернуть ли обратно, как откуда-то из тьмы возникла женская фигура в ватнике. Подошла к машине.

– Вы к кому?

– К отцу Георгию…

– А кто вы?

Последовал ответ.

Через несколько минут ворота распахнулись, а в доме зажглись огни.

– Проезжайте, – позвала нас женщина.

Мы въехали во двор и вошли в дом. В темной прихожей, где мы снимали верхнюю одежду, появился отец Георгий – небольшого роста, в серой клетчатой рубашке и черных носках. Он так и ходил в них по комнате. Появилась матушка, малоприметная, малоразговорчивая.

Отец Григорий поднял крышку погреба перед горницей и спустился вниз, начав подавать матушке блюдо за блюдом.

– Прихожане принесли, – объяснил батюшка, когда на столе появилось все, начиная от рыбы, всякого мяса и кончая солеными домашними грибами. – Прихожане и дом мой стерегут… По очереди.

Я ждала, когда Виктор Петрович начнет свой «философский спор». Но он медлил. А батюшка рассказывал о себе: он из Томска, преподавал в университете химию, пришел к вере. Стал служить. До этого интересовался учением Конфуция. Выписывал из Ленинки микрофильмы с откровениями Конфуция. КГБ инсценировало кражу – увели телевизор для видимости и пленки с Конфуцием. Теперь вот дом охраняют прихожане.

Было жалко и этого бедного батюшку, и матушку, вынужденных прятаться, и в голову не приходило: о чем мог спорить на банкете в честь какого-то юбилея города Виктор Петрович с отцом Георгием. В церковь он не ходил, считая, что вера должна быть у человека в душе, а церковь – это лишнее. Однако же хотел, чтобы его после кончины отпели в часовне, построенной не без его участия.

Может быть, дом батюшки, его неторопливый откровенный рассказ погасили в душе Виктора Петровича желание «скрестить шпаги».

Мы подняли рюмки за здоровье и тепло распрощались с батюшкой и его супругой.

В следующий свой приезд я узнала, что отец Георгий перевелся из Красноярска в новый приход – за шестьдесят километров.

 

Любимая книга

 

В 1980 году Виктор Петрович переехал жить на родину – в Красноярск, в Академгородок на крутом берегу Енисея, а летом жил и работал в Овсянке, купив избу напротив дома бабушки Екатерины Петровны, заменившей ему утонувшую мать.

Воспоминания детства нахлынули на него с новой силой, захотелось продолжить рассказы о детстве и издать «Последний поклон» уже в трех книгах.

Виктор Петрович написал заявку в издательство, но дело двигалось медленно. Под этот договор дважды издали мы книгу его прозы о войне «Военные страницы», а тут и вовсе беда: скоропостижно скончалась дочь Виктора Петровича Ирина, которую похоронили в Овсянке.

На что можно было надеяться?

Но вдруг приходит от Виктора Петровича письмо: дескать, литератор – это какое-то чудовище. Вот отвели по Ирине 40 дней. И надо бы ему бежать на кладбище и волосы на себе рвать от горя, а в березах птицы поют, и не поймешь, кому лучше – ей или мне, а я вот не бегу, а сижу за столом и пишу «озорные» главы. Действительно, озорные, гоголевские – «Стряпухина радость», как пекут блины в Сибири, какие бывают сковородки и как этот блинчик скользит у тебя по нутру, «Легенда о стеклянной кринка» – как, погнавшись за тетеревом, потерял любимую бабушкину стеклянную крынку, «Запах сена», «Заберега», «Предчувствие ледохода» – эти главы написаны после смерти Ирины. Кроме того, дописаны и дополнены некоторые прежние главы – почти семь авторских листов нового текста прислал для «Последнего поклона» Виктор Петрович. Это природа компенсировала его потерю.

Мы отправили в Овсянку художницу Аллу Озеревскую, вместе с мужем Анатолием Яковлевым она будет иллюстрировать книгу. И Алла вместе с Виктором Петровичем съездили в Абакан – выбрать камень для памятника Ирине.

И вот долгожданная рукопись с новыми главами и многочисленными вставками в прежние получена, прочитана, «переварена».

– Ну, как? – Виктор Петрович картинно встал над пустым столом напротив моего в нашей маленькой редакционной комнатке на шестом этаже.

Я тоже поднялась – над своим:

– Замечательно, но кое-что я хотела бы вам сказать. Что это вы ничтожного Федирко увековечиваете?

– Как это «увековечиваю»?

– А так, почти целую страницу ему посвятили. Ваши-то страницы вечны, вот и Федирко увековечивается. А вы скажите так, чтобы и про Федирко все поняли, и про всех других лизоблюдов, чтобы им всем не повадно было…

– Так ты возьми и скажи.

– Да вот я от вашего имени себе карандашом позволила.

Читаю.

– Нормально, ставь куда надо.

К этому времени пала цензура. И писатель многое мог назвать своими именами (например, пожарник на даче партийного бонзы, через которую проходил к себе в деревню молодой солдат, превратился в натурального дежурного при этой высокопоставленной семье милиционера).

Многое захотелось вставить в прежний текст Виктору Петровичу. Чаще всего это было логично и не портило написанное. А испортить было легче простого – совместить несовместимое. И в прекрасную, написанную на одном дыхании главку, посвященную Валентину Григорьевичу Распутину, очень лирическую, с описанием Шалунина быка, у которого нашли утонувшую мать, Виктор Петрович вставил кусок о том, как сравняли гору и сделали смотровую площадку, чтобы «дряхлые наши вожди» легонько поднимались вверх и обозревали Енисей.

Нашли этой вставке более подходящую по стилистике главу.

Виктор Петрович расширил воспоминания и о своей деревенской школе («Фотография, на которой меня нет»), и о школе в Игарке. И так «расстегнулся на все пуговицы» – тупица из тупиц по математике. Тут я его немножечко урезонила:

– Ну, зачем так-то, Виктор Петрович? Козырь для эйдельманов, будут говорить: ну что вы от этого тупицы хотите?

Короче, подписали мы в производство «Последний поклон» уже в трех книгах. Но не прошло и двух дней, как я отправила рукопись в типографию, звонит Виктор Петрович:

– Беги скорее, забирай книгу обратно, я тебе новое описание восхода солнца на Енисее отправил.

Задерживаю рукопись. Получаю новый текст главы «Предчувствие ледохода». Это шедевр, классика. Солнце-ярило встает над Енисеем. Радуется, что начинается работа на земле – необходимая, долгожданная, новый виток жизни. Сияй, солнышко!..

И вот выходит двухтомник – беленький, нарядный, в оформлении А. Озеревской и А. Яковлева. Виктор Петрович счастлив. Делает надпись на титуле книги:

«Гремицкой А. Ф. Любимому человеку, славной женщине с благодарностью и нежностью, спасибо судьбе, что дожил до этой книги и до этого дня.

Низко кланяюсь всем Гремицким и самому маленькому – счастья и мирного света. В. Аст. Март 1989 г., Москва»

 

«Учиться у Гоголя»

 

Гоголь был его любимый писатель. Виктор Петрович обращался к нему и в радости, и в самые трудные минуты жизни.

«Смерть есть смерть, но переживать детей – это большая неправильность, нарушение здравого смысла и всего здравого нарушение, – писал он мне в письме после безвременной кончины дочери Ирины (3 октября 1987 года). – Переживаем все тяжело. Мария Семеновна и без того едва ходила, а тут на нас, сперва на малого Витю, потом на Марию Семеновну, затем и на меня напал какой-то жуткий бронхит, кажется, и заразительный. Я уже поехал в деревню и каким-то, мне даже неизвестным усилием, заставил себя работать и даже начал разгоняться, сделал еще одну главку, несколько новых кусочков (в «Последний поклон». – А. Г.), и вот тут меня и подхватила хворь. Отвели 40 дней и пришлось мне идти в больницу…

Хотя и в больнице я не теряю связи с «Последним поклоном», думаю, иногда что-то записываю, если кашель не бьет… Сейчас, как и все стареющие люди, я шибко сожалею о беспутно траченном времени, о бездельно, в разговорах погубленных днях. Задним-то умом эко мы, русаки, богаты!

Книга наполняется. Буду писать еще одну главу, заключительную, из сегодняшнего дня, с оглядом назад, как и чего с нами произошло. На примере моей родной деревни. Грустные итоги, печальные страницы пролистаю, назвав их «Вечерние раздумья». (Эта главка так и не поспела к двухтомному молодогвардейскому изданию. – А. Г.)

А одна глава написалась почти озорная. Это в такие-то тяжелые дни! Все-таки раздвоение человека и писателя явление типичное.

Вот, как всегда в больнице, перечитываю Гоголя. Боже, какой писатель! Какой фулюган! И какой горький патриот своей горькой Родины! Конечно, со школы не перечитывал «Тараса Бульбу», а тут взял и перечитал. Жемчужина! Ничего подобного еще никому не удавалось изречь на Руси! Уж как ни пытались изобразить современного «Тараса», да кишка тонка… Снова читал по слогам, будто сахарок за щекой держал, «Старосветских помещиков». Вот учебник для молодых писателей. Читай, учись, смотри, там на всех и всего хватит. Да ведь они читают какие-то подметные листочки и классику знают совсем плохо, да и текущую литературу знают мало, в основном жалуются на то, что их не печатают, и мечтают разбогатеть посредством пера».

Каких только изданий Н. В. Гоголя не было на полках астафьевской библиотеки. А теперь он сам сделался классиком, и его стоит читать по слогам, учиться у него и наслаждаться его словом.

 

«Жизнь на миру»

 

Приспела пора выпускать новое собрание сочинений Виктора Петровича – первое, в 4-х томах, выпущенное в «Молодой гвардии» в 1979 году, уже во многом «отстало от жизни».

Мы составили проспект – набиралось шесть объемных томов. Разработали принцип оформления (на форзацы шли документальные фотографии Овсянки, Виктора Петровича, Енисея и гор из альбома местного фотохудожника Ивана Казюрина, Виктор Петрович подарил этот альбом мне на память).

Первый том включал в себя повести: «Стародуб», «Перевал», «Звездопад», «Пастух и пастушка» и роман «Печальный детектив», во второй вошли «Ода русскому огороду» и рассказы, в третий и четвертый том должен был войти «Последний поклон» в трех книгах, в пятый и шестой – «Кража», «Царь-рыба» и «Затеси» – семь тетрадей.

Предисловие было заказано В. Я. Курбатову. Он прислал мне довольно пространный текст и мы полетели в Красноярск к Астафьеву.

Как только ни толковали творчество Астафьева! Самый прогрессивный сибирский критик, как явление положительное, полагал, что творчеством Астафьева движет «исторический оптимизм», а Валентин Яковлевич в своей обширной вступительной статье «Жизнь на миру» убедительно доказал, что творчеством Виктора Петровича движет христианская мораль его бабушки Катерины Петровны.

По случаю нашего с Валентином Яковлевичем приезда Мария Семеновна угостила нас опятами – подарком соседки. Виктор Петрович и Витька не ели, а мы с Валентином Яковлевичем угостились и всю ночь маялись в своей гостинице. Утром бледные, как полотно, явились в Академгородок.

Виктор Петрович и Мария Семеновна уже прочитали текст вступительной статьи.

– Ты, Валя, от Бога, – сказала Мария Семеновна Валентину Яковлевичу в прихожей и погладила критика по голове.

– И ты, Витя, тоже, – крикнула Виктору Петровичу. (Он выходил из кабинета.)

– И ты, Ася, тоже, – сказала мне, чтобы не было обидно.

Быт этой семьи я увидела первый раз. На завтрак Мария Семеновна варила овсяную кашу на воде в большой алюминиевой миске. Кашу Виктор Петрович обильно поливал подсолнечным маслом.

Он сидел с торца стола на кухне. Громоздкий, в махровом полосатом халате. По лицу струился пот, он вытирал его висящим на шее вафельным полотенцем.

Раза два он выходил с томиком Некрасова, читал вслух беспощадно грустные стихи и вопрошал:

– А что изменилось-то?

Нередко за столом была рыба – и хозяин из Заполярья привозил, и друзья-знакомые дарили. Быт и нравы в этом доме были простые – тут жили труженики.

Вышел первый том этого шеститомного собрания, и Виктор Петрович сделал на его титульном листе такую надпись: «А. Гремицкой. Дорогая Ася! Есть прекрасное общенародное слово – работа, и от этой работы идет все, и человек, и жизнь, и любовь, и порядок, навеки спасибо за добрую совместную работу. Храни вас всех Господь! В. Аст., авг. 1991 г. Москва».

 

«Мы так виноваты перед Борей Костеевым!»

 

Падение цензуры давало писателю возможность сказать правду о том, что было на войне.

В первом томе молодогвардейского Собрания шла его любимая повесть – современная пастораль «Пастух и пастушка». Действительно пастораль о несбывшейся на войне любви.

Виктор Петрович уверенной рукой уже преуспевшего мастера расширил и прописал батальные сцены, «объяснил» читателю, почему застрелился помкомвзвода старшина Мохнаков (дотоле это было совершенно непонятно) – оказывается, у него был сифилис, и старшина рвал золотые коронки у убитых немцев, чтобы заплатить доктору.

Но главное, Виктору Петровичу хотелось усилить мысль повести: мы так виноваты перед Борей Костяевым, очень сильно, безбожно виноваты. И он нашел этому выражение.

Умершего в вагоне поезда Борю Костяева оставляют в пустом вагоне, стоящем на полустанке. И через несколько дней по запаху разлагающегося трупа его находит путевой обходчик. Роет яму, снимает с Бори целехонькое нижнее белье, на санитарных носилках волочет труп к яме, засыпает землей и вбивает палку от носилок, как кол, в изголовье Бори. Да, так безжалостно, бесчеловечно поступил обходчик с Борей. Меня это очень задело, огорчило. Уговорила Виктора Петровича смягчить сцену. Кол-то на Руси самоубийцам в ноги вбивали. Как и в прежнем варианте, обходчик вытесал из палки на конце звездочку и вбил свое изделие в изголовье покойного.

Три вышедших коричневых тома для автора были уложены в такие же коричневые картонные футляры, но для остального народа на третий том (начало «Последнего поклона») коричневого бумвенила не хватило, и он вышел в черном переплете, и это был как бы знак – вскоре для издательства настали черные дни. Собрание сочинений Виктора Петровича было приостановлено. Перед писателем даже не извинились, оборвав на середине печатанье его «любимой книги».

А ведь мы с ним подготовили и вычитали корректуру и подписали в печать и четвертый, и пятый тома.

Не обошлось и без курьезов. В первый том входил «Печальный детектив». В подтверждение того, что такие детективы существуют, Виктор Петрович прислал мне фотографию толстого-претолстого мордатого «мента» с надписью на обороте: «Печальный детектив».

Вычитывая верстку, он вставил на полях письма Маркела Тихоновича своему зятю детективу Сошнину (про тещу): «Приходила срамотить, окна била», – и после «била» вставил словцо, которое я из-за астафьевского малопонятного почерка поняла как «бляде-воняла». И внесла эту авторскую правку в свой редакторский экземпляр, подумав: вот линотиписты-то повеселятся. Думаю, повеселились.

Приходит из типографии подписная корректура. Тут уж ухо надо держать востро. Обнаруживаю, что в первой половине романа у нас героиню зовут так-то, а во второй половине уже по-другому, и вставка в письме к печальному детективу не понятна. Звоню Виктору Петровичу.

– Виктор Петрович, всех ваших мудаков навставляла. А героиню-то нашу – имя рек – как все-таки зовут?

Говорит, как зовут.

– А что это вы в письмо Маркела Тихоновича Сошнину вставили: «Приходила срамотить (теща), окна била, бляде-воняла»? Как это понимать?

– Ну что ты? – искренне удивляется Виктор Петрович. – Такая хорошая баба, а такого хорошего сибирского слова не знаешь – блядевóнила.

Поправила на «блядевóнила», так и вышел этот молодогвардейский «Печальный детектив» с этим крепким сибирским словечком в письме, в котором Маркел Тихонович так описывал нрав своей половины: «А моя-то, Талька-то, совсем запурхалась, ниче ведь не умеет, токо лаяться и выступать». И в 15-томное Собрание сочинений оно попало. А вот корректура тома «Затесей» в семи тетрадях так и осталась лежать в издательском архиве. Но, может, и выкинули ее в мусор, как выкинули в коридор макет Собрания и бронзовые штампы для тиснения на обложке, когда рухнуло издательство.

– Ася, приди забери, – позвонила мне техред, – всё из шкафов уже выбросили в коридор.

И я забрала и бронзовые штампы, и макет домой – дорогие мне принадлежности невышедшего Астафьева.

 

«Ты что скрипишь?»

 

Однажды на «Литературных встречах в русской провинции», то есть в Овсянке, а было это в августе, выпал снег.

Я приехала одетая по-летнему, в шелковой юбке и в босоножках. Пиджак, правда, прихватила.

Виктор Петрович сколачивал команду – лететь в тайгу, в Енисейск, к Леше Бондаренко. Посмотрел на меня:

– Не могла что-нибудь потеплее прихватить. У Марьи нога маленькая, на тебя обутки нет. И юбчонка никуда не годится. Не лететь тебе в тайгу.

В тайгу с ним полетела горластая молодая женщина-девка, с виду фэзэошница – Нина Краснова. Видимо, тогда возникал и этот скоротечный роман.

Я подошла к автобусу – ехать куда-то. Она кричала из дверей:

– Покажите мне эту Гремицкую. Хочу на нее посмотреть.

Разухабистая деваха.

Они улетели в Енисейск. Я улетела в Москву…

А пока идут литературные встречи. Посадили деревца у библиотеки. Народное гулянье устроено.

Виктор Петрович устал. Надежда Яновна с Анной Епиксимовной Козинцевой просят меня отвести Виктора Петровича в избу и побыть с ним.

Не жарко.

По дороге Виктор Петрович говорит:

– У Марьи не топят. В Дивногорске в гостинице тоже. Останешься у меня. Ольга Семеновна (врачиха. – А. Г.) вечером уедет в Красноярск.

Пришли в избу. Я принялась чистить картошку. Поставила вариться. Когда картошка поспела, пришел Л. И. Бородин, скромный, немногословный, тихий какой-то. После того, что он пережил, станешь «тихим».

Я накрыла стол – поставила рюмки, тарелки, незатейливые закуски и ушла в «огород», чтобы не мешать разговору этих настрадавшихся в жизни людей «тет-а-тет».

К вечеру подвалил народ – пообщаться, поглазеть на встречу двух земляков. Наконец шумная компания отбыла – кто в Дивногорск, кто в Красноярск. Уехал и Л. И. Бородин.

– Спать будешь, где Ольга Семеновна спала, – вот в этой комнате на диване, а я в кабинете.

В натопленной избе было тепло и уютно. Я ночевала в комнате, где много лет спустя, уже после смерти Виктора Петровича Мария Семеновна беседовала с президентом В. В. Путиным – в креслах за маленьким журнальным столиком. А я спала на диване у медвежьей шкуры на полу.

Утром, чуть свет, я поковыляла через припорошенный снежком огород в знаменитый астафьевское «заведение» – в босоножках без пяток на голую ногу и шелковом (взятом для легкости сумки) халатике. Вернулась. Прошла через терраску. Отворила дверь в избу.

– Ты что скрипишь? – В дверях кабинета возник заспанный Виктор Петрович.

– В туалет ходила, – робко отвечаю.

– Ты что, в терраске какую-нибудь посудину не могла найти?

Поворчав, ушел досыпать.

 

Несостоявшийся футбол

 

Виктору Петровичу пришло приглашение из Италии. Его звали прочитать лекцию о сибирской литературе перед студентами Миланского университета. А скорее всего студенты просто хотели пообщаться со знаменитым сибирским писателем.

Виктор Петрович ходил по квартире веселенький, потирал руки:

– Наконец-то итальянский футбол посмотрю.

Он ведь издавна заядлый болельщик, любитель этого вида спорта. И для него посмотреть игру в футбол итальянцев – непередаваемое удовольствие.

Но Виктор Петрович умудрился простудиться и заболеть. И Ольга Семеновна не отпустила, несмотря на все его горячие уговоры.

 

«Прокляты и убиты»

 

Мысль написать роман о пережитом на войне, о запасном полку, куда попал мальчишкой, зрела в астафьевском мозгу с первого им сочиненного произведения – с рассказа «Гражданский человек», который он потом назовет «Сибиряк».

В 1988 году, когда мы работали с ним над новым, последним, вариантом «Пастуха и пастушки», Виктор Петрович дал мне прочитать главу из будущего главного своего романа о войне.

Был жуткий снегопад. Порывы ветра с силой били в стекла балкона в астафьевском кабинете.

– На, прочти, – Виктор Петрович протянул мне отпечатанный Марией Семеновной текст. Вверху страницы стояло: «Расстрел братьев Снегиревых».

Я читала этот кусок под завывание ветра, взглядывая на косые полосы падающего снега за окном. Было не по себе. Мороз по коже.

– Здорово, Виктор Петрович, – только и могла я сказать.

В 91-ом позвонили новомировцы.

– Виктор Петрович просил тебя быть редактором нового романа о войне (анонс был уже напечатан в журнале). Приезжай.

Сергей Павлович Залыгин принял меня в своем кабинете. Сказал, что здесь будет нечто новое для меня в астафьевском творчестве – Ленин, существо Астафьевым вообще неприемлемое (сын шляпника и т. д. и т. п.), и много мата.

В рукописи, которую мне передали для работы, на полях против «уязвимых» мест были залыгинские пометки.

Я прочла текст. Но прежде чем засесть за работу, мне предстояло поехать на похороны одной своей университетской приятельницы, с которой мы некоторое время вместе работали в издательстве. Это было 26 мая.

Я ступила на обочину, – посмотреть, идет ли троллейбус и, поднимая ногу на тротуар, попала каблуком в петлю на подкладке пальто, уронила себя на инстинктивно подставленную для опоры левую руку и сломала ее. Попросила двух стоящих неподалеку мужиков поднять. Села в подошедший троллейбус и поехала на Савеловский вокзал, где меня ждали подруги. Рука за это время сделалась фиолетовой.

Подруги велели ехать обратно – в травмопункт, который находился напротив моего дома, возле которого я упала.

Выходя из троллейбуса, я вновь попала каблуком в эту неведомую петлю и вновь уронила себя – теперь уже с высоты троллейбусной подножки – и доломала руку. Да еще и коленку до крови разбила.

Руку загипсовали, из-за коленки всадили уколы от столбняка (на всякий случай). Так началась моя «работа» над этим печально-великим романом.

Я уехала на дачу к дочери и там, в маленькой, выгороженной фанерой комнатке в мансарде нашего «садового домика», читала, постигала и осмысляла этот астафьевский текст, вслушивалась в ритм этой прозы.

На какое-то сборище в Москву приехал Виктор Петрович. Остановился в гостинице «Россия».

– Виктор Петрович, с приездом!! Чаем вас напоили?

– Напоили.

– А каши овсяной дали?

– Каши не дали.

– Приезжайте, я сварила.

Приехал Виктор Петрович. Накормила его кашей, напоила чаем. И мы сели за стол в большой комнате, смотреть мои карандашные предложения. Я ему что-то объясняла, он слушал. В конце сказал:

– Спасибо тебе. Ты сделала то, что я должен был сделать сам, но я устал и торопился – поджимали сроки.

Кстати, я не смогла поднять несломанную руку на некоторые поэтизированные, мягко-ласковые, но все-таки ругательные словечки, без которых, как мне кажется, не могли существовать и действовать астафьевские герои-солдатики во фронтовых окопах.

И еще одно: новомировцы отдали копию рукописи на рецензию В. О. Богомолову. И передали мне его отзыв: пункты на двух оборотах листа мелким почерком. Дока Богомолов многое «перечеркнул» в романе, написав, что так не могло быть (в том числе и расстрел братьев Снегиревых).

Я отлично знала Богомолова. Он часто бывал гостем нашей редакции. Да и с редактором его «Момента истины» В. П. Аксеновым мы сидели в одной комнате.

Я позвонила Богомолову. Выслушала его напористую тираду, еще раз перебрала все в уме и объяснила новомировцам, что несмотря на такую рецензию доки Богомолова поддерживаю роман: Богомолов указывал, как должно было быть на войне, а Виктор Петрович рассказывал о том, как было!

Вадим Борисов, зам. Залыгина, и Маргарита Тимофеева, зав. отделом прозы «Нового мира», зная, что мы в этот день встречаемся с Виктором Петровичем, приехали посмотреть, как бы чего не вышло, но, увидев наши благостные физиономии, успокоились. Я накормила всех супом из белых грибов, и новомировцы увезли рукопись в набор.

А Виктор Петрович вышагивал по большой комнате и вдохновенно рассказывал, что вслед за второй книгой романа – «Плацдарм» – обязательно напишет третью – она будет называться «Веселый солдат». А в ней Лешка Шестаков, раненым попав в плен к немцам, а затем в наш лагерь в Заполярье, бежит и доберется оттуда на Алтай, к староверам, к несравненной Валерии Мефодьевне и спасется у них.

После выхода романа в «Новом мире» я уехала в отпуск. Виктор Петрович не торопился со второй книгой романа, попросил еще почитать двух верных людей. Сергей Павлович сказал ему, что в журнале прозы на год запас. Но вдруг все переменилось, вторую книгу романа нужно было срочно ставить в номер. Муж мой был в командировке, С. П. Залыгин искал меня, но не нашел – «ты полола грядки где-то на Ярославщине», и «Плацдарм» редактировала Алла Марченко. Виктор Петрович прислал потом расстроенное письмо – цензура Марченко оказалась посильнее, пояростнее советской. Естественно, готовя роман для публикации в Собрании сочинений, писатель восстановил утраченное.

Но третьей книге романа не суждено было состояться.

В трубке голос Виктора Петровича:

– Позвони Валентине Ивановне – третью книгу романа в «Новом мире» не объявлять, а объявить повесть «Веселый солдат». Она уже на машинке. Я буду в Москве 6–8 октября.