Вячеслав Нескоромных стал первым, кто прислал на фестиваль "Астафьев для всех"  свою работу - рассказ "Ливень в тайге". 

А затем мы получили еще несколько литературных миниатюр авторства Вячеслава Васильевича! 

Очень этому рады и публикуем их сегодня.

***

КЕДР

Я приехал в наш старый дом у реки, в котором рос, взрослел и шагнул в большую жизнь. Дом, наш старый деревенский дом, обветшал, но мама упорно держалась за старые стены, натоптанную тропку к кладбищу, на котором упокоились самые близкие люди, мой отец.

И вот мамы нет, − мой незримый тыл, защита превратилась в зияющую кровоточащую рану.

Рядом с домом, стоит по-прежнему раскидистый кедр. Кедр засох уже несколько лет назад, мама мне об этом писала, и я сам с печалью осмотрел старое дерево, засохшую крону, вокруг которой уже не роились птицы, потерявшие интерес к погибшему великану.

Мама, как-то обронила, что кедр стал сохнуть, когда дом опустел: уехали выросшие дети, ушли из жизни дедушка и бабушка, а затем и отец. Это казалось странным, но иных причин нездоровья и гибели великана отмечено не было.

Могучий кедр возле родительского дома на перекрестии улиц всегда был в моей жизни и остался в памяти, как очевидец моего взросления. Рожденный под кроной, я считал его чуть ли не братом, своим двойником в царстве деревьев.  Его иголки, длинные и пахучие касались и щекотали меня, когда я забирался на ствол и, усевшись на толстую ветку, осматривал улицу, подобно матросу с мачты бедового фрегата. Я знал вкус смолы и запах коры, я снимал первые, ещё совсем незрелые увесистые шишки с веток и мы варили их с пацанами, чтобы полакомиться. Я враждовал с кедровками, которые появлялись ровно тогда, когда орех созревал, и стремительно опустошали шишки, налетая ордой. Весной я собирал опавшие сухие иголки, и их набиралось достаточно, − так велика была крона, под которой нам всем было хорошо и уютно.

 Закончились горестные дни прощания с мамой и, отправляясь назад, в городскую жизнь, я решил взять с собой ветку засохшего кедра на память, понимая, что скоро его не станет. Кому интересен засохший гигант? Ясное дело – заготовителям дров и как только дом опустеет окончательно, дерево спилят и сожгут.

Вернувшись в городскую квартиру, установил засохшую ветку родного кедра в вазу у рабочего стола под портретом мамы. 

Прошло время, вновь пришла весна, тоска по маме стала уходить из сердца, а фотография родного человека, и засохшая ветка кедра рядом, дарили воспоминания, и я улыбался маме на портрете, такой живой в моей памяти.

Летом, в круговерти дел, оказался я в поездке и вернулся домой через пару недель. Дома меня встречала в дверях супруга и её вид, несколько взволнованное состояние, показались мне необычными. Я не стал пытать подругу и шагнул в комнату к своему столу. Первое, что я сделал – бросил взгляд на фото мамы, мысленно приветствуя родного человека. Затем взгляд упал на ветку. То, что я увидел, меня поразило. Ветка кедра, сухая, ломкая дала ростки. Несколько ершистых, нежных, бледно-зеленых, но бодрых побегов уверенно тянулись к свету.

В дверях стояла жена и на её щеках были слезы.

− Представляешь, ты уехал, я взялась наводить порядок, полила цветы, и вдруг в голову пришло плеснуть воды и в вазу с сухой веткой. И вот – через несколько дней вдруг зазеленело, а теперь уже ростки! Разве такое может быть?

− Знаешь, наш кедр он точно из породы великанов и, вероятно, считал себя членом нашей семьи.

Теперь у меня в загородном доме растет деревце. Это молодой, совсем юный кедр, сынишка того старого кедра под которым я вырос, тянется к солнцу.

 

***

ВЕСЁЛАЯ ТУВИНСКАЯ ПЕСНЯ

Вечерком сидим у костра на берегу далёкого пограничного с Монголией озера Торе-Холь, что в Тыве и слышим, – тарахтит как будто какой агрегат. Из-за бугра выскочил потрепанный, явно из прошлой жизни, ИЖ с люлькой. Мотоцикл, преодолевая разбитую песчаную дорогу, вскоре остановился рядом, яростно слепя треснувшей фарой. На месте водителя восседал сухенький тувинец средних лет с растрепанной седеющей шевелюрой, одетый по-простецки. Рядом в люльке ютился грузный молодой человек в синем национальном халате и островерхом ярком головном уборе и нежно держал, словно ляльку, струнный музыкальный инструмент.

Прибывшие наскоро расположились на берегу и вскоре мы уже беседовали со старшим по имени Коолар. Младший же, Тумен, присел на берегу на крошечном коврике и трогал струны своего игиль, подбирая мелодию.

Стемнело быстро, и все взялись укладываться по своим палаткам. Едва устроились отдыхать, тяжёлый с переливали храп не давал нам уснуть до глубокой ночи. К рассвету выбившись из сил, влипли в сон, как липнут мухи к клейкой ленте, вконец утомившись.

Утром, выбравшись из палатки, встречаю уже вставшего и бодрого Коолара. Увидев меня, тувинец после приветствия, радостно поделился:

 − Тумен так храпел, что распугал всех чертей своим храпом, и мы спали спокойно. А вы?

Мне ничего не оставалось как сказать, что всё хорошо и мы отлично выспались. Спасибо Тумену!

Тумен же, выбравшись из палатки, тут же снова уселся на бережке и не мало не тушуясь, взялся бренчать на игиль.

 С Кооларом завязалась беседа и после общих фраз о том, откуда мы прибыли и, услышав, что нам нравится озеро, тувинец, довольный отзывом о родных местах прищёлкнул языком и спросил, прищурив хитровато глаза:

 − Рыбачить то будешь? Тут рыбка-то водится!

Я подтвердил, вспомнив о своем спиннинге, что не забыл взять с собой в поездку.

       − Вон, там, в самом узком месте озера, что на границе с Монголией, клёв страшный, − высказался новый знакомец, сделав серьёзным лицо, а в подтверждении сказанного указал пальцем в направлении далёкого берега.

Оценив мою заинтересованность, мужичок сделал озабоченное лицо и, покачав головой, продолжил:

− Но знаешь, там запретная пограничная зона. Если соберётесь рыбачить, и вас сцапают погранцы, скажи, что от меня – я разрешил.

Спрашивать о том, кто нам дал такое разрешение, и гарантию безопасности не было смысла: лукавая улыбка и внешний вид безответственного простака были налицо.

− Ладно, − продолжая игру, ответил я, − скажу.

Вечером, посидев у костра за разговорами, собрались было спать, намаявшись за день и не выспавшись накануне. Тувинец Тумен, что сидел весь вечер, словно воплощение Будды у огня, оживился, отметив наш порыв удалиться, и предложил:

− А давайте я вам спою весёлую тувинскую песню? В ней поётся о жеребёнке и мальчике, – сыне пастуха и его подружке, которой он рассказывает о скакуне, в которого вырастет жеребёнок.

 Не дождавшись нашего ответа на своё столь безобидное предложение, тувинец затянул, вдруг с возникшим невесть откуда суровым выражением на лице, свою горловую песнь низким, как раскаты грома с перекатами и завываниями ветра, голосом.

Стало всем несколько не по себе. Между лопаток на спине засуетились липкие букашки. Захотелось сгруппироваться, сбиться в тесную кучку, стать меньше, незаметнее. В соседнем лагере навзрыд заплакал ребёнок, залаяла неуверенно собака, ей ответила заливисто другая. Мы стояли теперь в некотором оцепенении. Сон пропал сразу. Стало несколько неуютно в сгустившейся вокруг костра темноте. Но, несмотря на тревогу, уйти мы не могли: вдруг отяжелевшие конечности не давали ходу. Мы слушали грозные переливы весёлой песни, в которой невозможно было уловить и градуса весёлости, а только позывы зреющего губительного урагана.

Тумен закончил тянуть свою тягучую песнь также резко, как и начал и, выйдя из состояния некоторого транса, широко улыбнулся, демонстрируя яркую белизну зубов степного затейника.

       − Чё, сомлели? – тувинец, расплылся своим широким лицом и лукаво подмигнул, поднялся с топчана и, косолапя, зашагал прочь и скоро скрылся в темноте. 

− Это вы еще серьёзную песню тувинца не слышали, − завершил музыкальный вечер Коолар и ушёл вслед за товарищем.

Через минуту затарахтел мотоцикл, полыхнуло по озеру светом его фары: яркий поток скользнул по глади воды, ударил в степь, безнадёжно растворившись в пространстве, и улетел в небо, как инопланетный корабль. 

***

ПОДАРОЧКИ

Вволю натрудясь и покуролесив по миру, порой в минуты отчаянные вспоминаем дом детства, тёплую завалинку и высокое крыльцо, глаза ясные, глубоко упрятанные на морщинистых лицах, черты которых так знакомы и близки, что вдруг проступает ясно истинность желаемого. Хочется назад к своим старикам, в простоту и истинность добрых отношений, хочется проснуться на бабушкиной перине от солнца в лицо или раненько от запахов пекущихся пирогов и, зажмурившись, вновь ощутить этот прилив восторга жизнью, от которого сдавливает гортань и какой-то птичий крик рвется из груди вовне.

И бывает, собираемся и едем, а в последний момент вдруг вспоминаем – ведь что-то нужно привезти и подарить старикам. Знаем – будут рады всему, потому что рады они, прежде всего нам, нашему к ним вниманию. И вот здесь и случаются курьёзы. Подарив бабуле шикарные кожаные перчатки, нарядный платок, а деду красивую шляпу, отметив радость и даже гордость в стариковских глазах, не вдруг примечаем, что не носят нами дареных вещей старики. А когда приезжаем после длительного перерыва нежданно, можем обнаружить давно даренную и забытую уже нами вещь новехонькой вдруг в красном углу избы под образами.

Верный знак – старики соскучились.

И вот в такой момент от чего-то становится неловко за себя, за наше суетливое настоящее, в котором так мало внимания достается близким родным людям.

Вот и я рванулся к деду, к своей сибирской реке напрямки, через муки душевные и невзгоды баламутные, мимо нескольких навязчивых друзей и подруг в один весенний день, перемешивая грязь со снегом и вороша в голове нескладные мелодии собственных мелодрам.

На автовокзале уже вступило в голову – деду-то нужно что-нибудь привезти в подарок. Сложная, однако, миссия.

Смотрю, торгуют фруктами на улице, развалы апельсинов, яблок и красивейшие ананасы. Дай, думаю, деда заморским косматым гостинцем угощу: в деревушке такого изобилия нет, да и не купит себе старик подобного угощения.

Нагрузился увесистыми плодами и, намаявшись по дорогам, добрался-таки до знакомого дома. Дед был, конечно, рад, искрился, себе места не находил, суетился, – чем бы только угостить да приголубить внучка. Дары мои принял с душой, отложил в сторону и угощал немудреными и такими родными деревенскими и таёжными угощениями. Баньку, конечно, соорудили, а после баньки разговелись до полного телесного мироотрешения.

На день третий, начиная здороветь душой и уже ясными, отстранёнными от собственных проблем глазами глядя на мир, я вспомнил о своём гостинце и озадачился. Нигде оный был не отмечен, да и дед ни слова о подарке не сказал. Может, заморский фрукт деду совсем не понравился?

Побродив вдоль реки, зайдя в сельмаг, возвращаюсь домой, обдумывая план своего возвращения в город, вхожу в избу, деда не нахожу, а, войдя в дальнюю комнату, слышу, как бы приглушенное и недовольное ворчание старика. Заглядываю за угол печи и вижу картину. Дед, сидя как всадник на длинной лавке и выложив перед собой пару полученных в подарок ананасов, держит один из них за косу и отчаянно пытается шелушить, обдирая подобно кедровой шишке и, видимо, выискивая в ананасе орешки. Конечно, у деда получалось очень неважно обдирать фрукт, а орешек он не находил и видимо ругая прожорливую заморскую кедровку, отставлял ананас в сторону.

О, Господи! Я ведь даже и не подумал о том, что мой дедушка не только не пробовал, он и не видел в жизни ананаса! Меня старик спросить постеснялся, как кушают этот подаренный чудной заморский фрукт.

Ругая себя, и стараясь не шуметь, я тихо удалился. Учить деда кушать ананасы я не мог, – не хотелось вновь смущать старика и омрачать наше с ним очередное расставание.

Так и уехал назад в полном недоумении в отношении собственной неуклюжести.

***

БОТАЛО 

Как-то раз подрядились мы бить шишку в тайге, в одном далёком леспромхозе. Работа артельная, а команда собралась сборная, были люди и издалека. Народ в основном бывалый, тёртый, а некоторые так и лоснились в особо захватанных местах, но, как всегда, попадают в стаю один-два залётные. У нас таковым оказался мужичок – аж из Питера: рафинадного вида, – мозоль для него – травма. Сам тихий такой, блаженный, в очёчках, глаза прозрачней воды и, конечно, недотёпа. Каким ветром занесло? Может, где-то в порядочной компании и вполне за мужика сошел бы, но у нас с ним была потеха. Варево сделать не может, кроме картошки в обносках, чай пьёт светлее кваса, ну, а до остального, крутого да солёного, − совсем ребёнок. Потешались мы над ним, историями всякими таёжными пугали, хотя всё в основном по-доброму, скорее по-братски, как с младшим. Старались шибко-то не обидеть, очень уж безответным казался.

Подошло время шишку колотить. Поручили мужичку из Питера колот таскать и бить шишку с опытным напарником. Так он – малохольный и поднять колот не смог сразу, а оторвавши от земли, как стебелёк за веткой мотается на ветру, вихлялся вслед за колотом до тех пор, пока не заваливался у тропы.

Посмотрели на это артельные и определили питерского мешки с шишкой выносить. Привели на место – тропу, считай, он знал. Мешок на спину – и вперёд, а точнее, назад, к домику, где решили шишку молотить и орех обрабатывать. До домика рукой подать. Отправили и ждем-пождём, – нет мужика.

 Мы его искать. Сбегали к домику.

– Был?  – спрашиваем.

Отвечают: 

– Был.

Пошли по лесу, звали, стучали – нет, как не было человека. Тут и стемнело уже. Стало по-настоящему тревожно за недотепу.

Утром поиски продолжили и, наконец, нашли на кряжистой кедрушке, вконец окоченевшего. Отогрели, отпоили, и не только чаем, расспросили и насилу узнали, что, когда шёл назад за новым мешком с шишкой, пугнул его, якобы, медведь. Со страху и рванул он не в ту сторону, сбился с тропы и заплутал. Почему сидел всё время на дереве – объяснить не смог.

Дали мы ему роздых на день, а на другой, – снова к делу. Так вот отправим с мешком к домику, и, бывало, ищем часа два. А главное – тревога за него постоянная. Шишку бьём то в одном, то в другом месте, а он словно немтырь, – ну ничего не понимает, не разбирает, не кумекает в тайге.

Вечером как-то призадумались и порешили вернуть его в промхоз, хотя и жаль недотепу: ведь приехал за тридевять земель, надеялся не только романтики покушать, но и деньжат заработать, а тут такое дело.

«Профнепригодность», – сформулировал один грамотей. Черт-те что, ну как можно в тайге быть непригодным?

Однако, слава Богу, все ж таки надоумились и решили ещё попытать его. Один из компании дошёл умишком – предложил на питерского нацепить ботало, как на блудливую корову или козу. Ботало сработали из худого брошенного чугунка с пестиком – болтом. Увесистая получилась вещь. А что поделаешь? Предложили ему, а он и рад, куда ж ему ехать-уезжать, когда гол, как тёсаный кол, и все надежды прахом.

С утра запустили его дело делать, и что ты скажешь? Как зингеровская машинка строчки справно и без устали вышивает, так и наш компаньон по всей тайге без устали и сбоя забегал. Ведь более не сбился ни разу с дороги, и весь сезон проходил с боталом.

Идет по тайге, а ботало – бум-бум-бум-бум.

Мы предложили ему снять уже железку, как увидели, что парень наладился, а он – ни в какую.

Так и таскал ботало, как вериги, как талисман заветный до самых белых мух.

А что, домой, зато, думаю, под Новый Год барином закатился!