Иллюстрация: нейросеть "Шедеврум"

Друзья, с огромной радостью представляем вам первую работу, поступившую на фестиваль "Астафьев для всех", на номинацию "Моя затесь". 

Это рассказ "Ливень в тайге", автор которого - Вячеслав Васильевич Нескоромных, доктор технических наук, специалист в области геологоразведки, профессор Сибирского федерального университета. 

А еще - писатель, у которого вышло несколько книг прозы и многочисленные публикации в литературных журналах и альманахах. 

Как отметил в своем письме Вячеслав Васильевич, при создании рассказа вдохновением для него служили произведения В.П. Астафьева о природе.

Итак, 

Вячеслав Нескоромных

ЛИВЕНЬ В ТАЙГЕ

В августе бывает такая пора, когда еще черника не отошла и ее можно брать в тайге в заветных местах, а в довесок брусника на солнцепеке уже подоспела: потемнела, висит гроздьями на кустиках, облепивших бугорки округ пеньков и ровной поляной убегающих в чащу.

В такое вот время сладостно попасть в тайгу и неспешно брести с ведерком и совком по косогору и черпать лесную благодать, отмечая, как тяжелеет в руках ноша.

Но бывает так, что замечаешь на горизонте клубящиеся темным валом темные тучи и понимаешь − пора схорониться, будет дождь. Наскоро бросаешь рюкзак, достаешь все, что нужно для постройки убежища, режешь торопясь гибкие ветки для каркаса, и уже скоро стоит балаган из свитых прутков и накинутого сверху большого листа целлофана. Внутри укладывается коврик и спальник.

Все! Ты готов к дождю. Смотришь в небо, а там и правда все разворачивается, как грядущий апокалипсис: горизонт закрыт клубящимися грозовыми темными до черноты тучами, между ними уже сверкает всполохами молния, гремит нешуточно и движется эта источающая громы и полыхающая огнями «армия», разворачивая без остановки боевые порядки прямехонько на тебя.

А вокруг перед дождем вся таежная живность готовиться к ливню: наступает, словно каким выключателем щелкнули, редкостная тишина и только далекие еще пока раскаты грома сотрясают воздух.

Но время еще есть, и, рискуя не успеть, собираешь сухие ветки, благо их вокруг полно, и тут же рядом у входа в балаган, так, чтобы прикрывал полог от грядущего дождя, разводишь костерок и кипятишь пару кружек чая в котелке.

Огонь пляшет − тоже поспешает. А небо темнеет стремительно, и скоро первые тяжелые капли бьют в целлофан, растекаясь по сухому еще скату. Нарастает гул приближающегося ливня, и уже видны деревья невдалеке, принявшие на себя водный поток: листья трепещут, ветки приникают, отяжелев, и ровный шум дождя, нарастая, движется на балаган. И тут же, буквально через десяток секунд, дыхнув свежим духом, окропив листву и примяв траву, падает с неба стеной ливень. Темно делается вокруг. Балаган, словно барабан, отражает натиск огромного числа незримых пальцев небесного барабанщика, гулко вибрирует, но держит поток.

Ты сидишь у самого выхода из своего временного жилища и, пережив легкое потрясение, смотришь, очарованный, на водную стихию, обвалившийся с неба у самого лица ливень: руку протяни - и тут же ладонь будет полна тугих небесных струй. Стихия тревожит, ведь ты один среди тайги, на самой вершине сопки, на ее гребне, и только шаткий балаган спасает от непогоды.

Возникает в такую минуту не мысль даже, а чувство тонкое, что ты одинешенек в целом мире, в котором случился потоп и твоя «лодка» мчит через бушующую водную стихию. Чувство это странное и даже противоречивое: ливень отделил тебя от твоего мира, и появляется ощущение некоторого очищения, а вчерашние заботы просто разбиваются в прах нежданным небесным потоком. Сразу вспоминается Ной и его ковчег, в котором «каждой твари по паре», и думаешь о том, что верно это, что вышли мы из водной стихии, − волнует она нас.

Зверье попряталось. Вспомнил бесстрашного нахального бурундука, которого встретил у тропы и одарил хлебной корочкой. Тот сразу умчался, раскачивая пушистым хвостиком-веером. Сидит теперь в сухонькой своей норке и обедает.

А вокруг несут вахту мгновенно намокшие березы, сосны, ели и лиственницы. Хвойные − эти строги и стойки – только раскачивают островерхими головами и стойко мокнут, роняя капли с иголок, не поддаваясь небесной атаке и только ели опустили разлапистые свои кроны до земли. Березки – иная суть и порода: листья намокли, поменяли цвет – потемнели, и ветки в поклоне провисли, пропуская влагу к земле.

Но уже вскипел и заварился чаек. Чайный аромат с листами смородины, кусты которой повстречал в распадке, среди сырости дождя, его обжигающий вкус кажется самым прекрасным из напитков среди бушующего водного аттракциона. К чаю достаешь банку сгущенки, печенье ломкое, и − стол накрыт. Вкусно. Сытно. Тепло. И эти три определения твоего состояния множатся кратно против привычного их понимания, ибо ты внутри природной стихии и словно вернулся в первозданное родство и уязвимость перед ее силами. Но необыкновенно приятно пить ароматный чай среди бушующего вокруг ливня и сверкающих грозовых всполохов. Воды столько вокруг тебя, что кажется, ты плывешь в океане в неведомой капсуле, которой не страшен ураган и все земные непогоды. Толстый слой мха под балаганом и правильно выстеленный целлофан спасают от подтопления, а убедившись, что все надежно и уже слегка охмелев от выпитого горячего чая и сытного перекуса, устраиваешься спать.

Тут замечаешь пару мурашей, что оказались без прописки в твоем временном жилище, и, похоже, им тут вольготно: шастают уверенно, а раздобыв крошки печенья, волокут их к себе.

Ну вот − я не один! Значит, вечеряем вместе, ночь переживем сообща, а утро будем встречать в компании.

Вот ведь как! Порой среди множества людей чувствуешь себя одиноким, а здесь в тайге, внутри ливня, водного потока, ты один, но чувства одиночества нет. Ты занят насущным делом, слился с каждым кустом и деревом, потоком дождя и обитателями леса и, не мешая друг другу, выживаем вместе.

В спальнике уютно, а вокруг гуляет стихия и так сладостно уснуть под шум дождя и порой резкие раскаты грома в тепле и сухости. Дело к вечеру, темнеет во время дождя быстрее и скоро сон уносит сознание в мир, где явь и грезы живут рядом, дополняя друг друга, и слышать порой сквозь сон шелест уходящего далее по тайге ливня и грохот грозы.

Утро – грядущий праздник света нынче клубиться туманом. Вокруг сырость, кусты и деревья намокшие, отяжелевшие, стоят, склонив ветви. Трава полна воды, крупные капли на листьях отражают хмурое пока еще утро, но оставленные с вечера в балагане дрова выручают и скоро снова ароматный чай с неизменной сгущенкой и печеньем делают утро добрейшим и приятным.

Еще рано и сыро. Напившись утреннего чаю, лежу на коврике поверх спальника, мечтаю и жду, когда подсохнет вымытый ливнем мир.  Терпения, конечно, не хватает, и скоро уже спешишь собраться и идешь к намеченной цели – виднеющемуся впереди косогору через распадок с ручьем и болотцем в низине. Идти здесь недалече, но под отяжелевшими от воды кронами берез, среди высоченной, придавленной ливнем травы к косогору приходишь напрочь мокрый.

На косогоре стоят когда-то обгоревшие, а теперь до звона сухие лиственницы. Здесь на вершине лес когда-то выгорел, а теперь толпятся юные деревца-девицы с мягкими иголками, а сгоревшие несколько лет назад высятся черными, высушенными, полными горести столбами с воздетыми к небу ветками-руками или валяются среди мощного брусничника поверженные и обреченные гнить. Брусничные кусты укрывают ковром бугры, догнивающие пни, оставшиеся от когда-то много лет назад срубленных великанов, растекаются по всей поляне, убегая на косогор и в заросли вниз по склону. Крупная бордовая, красная брусника, порой с горох размером, щедро обвесила кустики с жесткими ядрено-зелеными листочками. Сбор с помощью совка идет бойко: скоро горбовик, мастерски сделанный из фанеры неведомым мне мастером, становился основательно тяжелым.

На вершине прореженной давнишним пожаром сопки гуляет ветер. Дождик, намочивший листву и траву, тут же выдувает. Солнце, запоздало, словно с опаской, нерешительно высунувшееся из-за тучи, высушивает все вокруг уже основательно. После дождичка подсушенная солнцем трава, брусничник, свежие побеги лиственниц, сосен и елей дарят щедрый аромат сибирской тайги. К свежести лесной после дождя добавляются активно нотки перегнивающих опавших листьев и упавших стволов − когда-то также благоухающих деревьев, а ныне поверженный временем безжизненный прах.

Можно сидеть на поваленном стволе сгоревшей лиственницы, и на душе всегда в этот момент спокойно и светло.

Вот и обитатели косогора появились на свет, пережив ливень без потерь. Бурундук, отоспавшись, уже крутится рядом. Эти звереныши такие одинаковые, что разговариваю с теперешним, как с вчерашним знакомцем, и, конечно, выделяю кусочек печеньки. Зверек несколько удивлен, пытается утащить сладкий дар – у него это дело легко не выходит.

Спрашиваю: «Что, брат, не проспался еще?»

Озадаченный бурундук садится на ветку, а при звуке моего голоса вскидывает головку, − он явно удивлен и печенька выпадает у него из лапок. Зверек спускается с ветки и, присев рядом,  начинает грызть сладкую добычу, на меня совсем не глядя. Чувствую ответственность от такого доверия и сижу не шелохнувшись − жду, когда завершит трапезу. Скоро грызуну все надоело, и уже без церемоний, не сумев втиснуть добычу за щеку, ухватив подарок зубами, шустро убегает, кокетливо помахивая торчащим вверх хвостиком.

Потрескивает костерок, быстро организованный из сухостоя, и в котелке, закопченном до черноты, скоро забулькало, и заварился травяной отвар с шиповником, смородинным и брусничным листом. За приправами для настоя ходить далеко не нужно, все растет тут же рядышком, − руку протяни.

Но вот вышло солнце, растворив густую вату облаков, и, отведав чая, хочется выстелить коврик и лечь, устремив взгляд в небо. Можно снять теперь и куртку − мокрую и снаружи, и изнутри.

Облака густо летят по небу, поспешая и прикрывая на минуту солнце, но скоро снова открывают небесную синь и солнечный поток, только что рассеянный облачной дымкой, вырывается и согревает лицо, слепит взор, так что глаза приходится закрывать и сквозь прикрытые ресницы видеть пляшущие искорки.

А ягоды полно еще вокруг, но нужно выходить из леса, и идешь грузный от добычи, но довольный, что не пустой. Но тайга не отпускает, и, как обычно, то там, то тут видишь брусничные поляны, и грибы − чаще всего маслята, яркие подосиновики и сдержанные в окрасе подберезовики - кидаются под ноги. Хочется им сказать – «Помилуйте, братцы, я уже полон и нужно выходить из леса!».

А дома с моим возвращением праздник. Уже поздний вечер, но супруга и дочь, уже собравшиеся было спать, долго еще дивятся таежной добыче, пробуют ягодку, а ты, сидя в кухне усталый, чувствуешь себя добытчиком и нешуточным главой семейства.

Сидишь, смотришь на ликующих родных и вспоминаешь тайгу, ее тропы, обнажившие корни деревьев, − скрытую суть лесного мира, и прозрачные ручьи, и стылые родники, некстати открывшиеся на пути грязные болотца, усыпанные ягодой поляны, и всю эту ширь бесконечно кажется убегающую за горизонт, и мысленно кланяешься этому миру, в котором жива еще сибирская тайга.