Дорогие друзья, продолжаем публикацию повести Игоря Геннадьевича Федорова "Об Ивашке Фокине, казачьем сыне из Овсянки на Енисее"

На очереди у нас уже девятая глава! Проиллюстрировал ее, как и всю повесть, Никита Бихерт

А предыдущие собраны по этой ссылке 

Глава 9. Сказ о том, как в Караульном остроге остановились

 

До Верхнего Караульного острога, если считать от Овсянки, добрались на седьмой день. Марк, завидя острожные стены, похвалил своих казаков:

– Ой, молодца, братцы, быстро доплыли! А мы в прошлом годе с годовальщиками-то на дощаниках кое-как за две с половиной недели дошли.

Столь быстрому ходу способствовали мастерство кормщиков – рулевого Демида Устюжанина да мачтового Гавриила Вычегжанина, слаженная работа гребцов, глазомер и чутьё вперёдсмотрящего носового Ивашки Фокина и толковое руководство самого десятника Марка Хомякова. Ну и, конечно же, Божья помощь, куда без неё, благоволила отряду. Тут всё сошлось – и большая вода, покрывшая перекаты да шиверы, и попутный ветер, помогший преодолеть большую часть пути, и ясная безгрозовая погода.

Ещё на берегу Бирюсы Марк со товарищи проверили и привели в порядок своё огнестрельное оружие.

Самыми грозными ружьями были два мушкета голландского производства – гладкоствольные, крупнокалиберные, длинные. Ствол, кстати, был конической формы с шестигранной внешней стороной на первой трети длины. Мушкет оснащён новым ударно-кремнёвым замком, что увеличивало его скорострельность до одного выстрела за две минуты. На прикладе из орехового дерева была выемка для большого пальца. Для точности стрельбы голландские мушкеты имели целик и мушку. Кроме того, на стволе около затравочной полки располагался железный щиток, защищавший глаза стрелка от вспышки пороха на полке. Убойная сила такого ружья равнялась 150 саженям[1]. Но мушкет по весу очень тяжёлый, поэтому прицельно стрелять из него можно только с упора. Именно поэтому удобным ружьём у казаков считалась пищаль, которая была значительно легче и позволяла стрелять с руки. В отряде Марка Хомякова их было семь – гладкоствольные, дульнозарядные, с ударно-кремнёвым замком, прямым прикладом, все московского изготовления. Так как заряд приходилось забивать в ствол, скорострельность не превышала одного выстрела в три-четыре минуты. Да и убойная сила была раза в два поменьше, чем у мушкета. Все эти ружья были казёнными, Марк получил их вместе с припасами – зельем, кремнями да свинцовыми пулями - в Красноярском остроге.

Но у Гавриила Вычегжанина было своё собственное ружьё – пищаль винтовальная, или винтовка, как её обычно называли. Ствол винтовки назывался осмериком, так как внутри ствола было восемь нарезов, которые придавали пуле вращательное движение, повышая дальность и точность стрельбы. Замок был ударно-кремнёвым голландского типа. Винтовка по весу, конечно, легче пищали и мушкета, и прицельность у неё в разы выше, но имела низкую скорострельность из-за долгого заряжания. Пулю приходилось вгонять в нарезы с усилием – забивать шомполом, предварительно обернув в кожицу или тряпицу. Зато убойность у неё была как у мушкета.

Все ружья хранились в специальных кожаных чехлах с ремнями, чтобы при надобности можно было надеть на плечо. Внутри чехол имел суконную подкладку для смягчения ударов и впитывания испарений и капель.

У Марка Хомякова чехол был украшен шёлковым галуном[2] с серебряной отделкой, бронзовыми накладками и пряжками. А сама пищаль имела чеканку с чернением на замочной доске и металлических накладках. Такую пищаль с украшенным чехлом Марку специально подобрал в Красноярске пятидесятник Пётр Муруев, чтобы кыргызам да ясашным сразу была видна значимость положения их обладателя.

Ружья после проверки да чистки были в чехлах убраны назад в казёнку, специально сбитый ящик под навесом из дранки. На всякий случай Марк оставил свою пищаль, чтобы лежала под боком, в чехле, закрепив её ремнями к специальным петлям внутри бортов, да винтовку Гавриила, в чехле же, притороченную к петле возле мачты.

Весь день от устья Бирюсы шли левым берегом. Каждая верста давалась с большим трудом. Мало того, что против течения, так ещё и ветер встречный дул постоянно. Погода была пасмурной, солнце скрывалось в густых тёмных облаках. Два раза попадали на шиверу, плоскую каменную гряду, поэтому вынуждены были с вёсел переходить на шесты, отталкиваясь от прибрежного дна. Один раз из-за скалистого переката даже пришлось с полверсты нести струг на себе по суше, предварительно сняв мачту, вытащив вёсла и всю поклажу. В общем намучились казаки.

Ближе к вечеру, на каменистом берегу устья бурной речки, Ивашка увидел небольшого оленя с клыками – кабаргу. Здесь и решили остановиться на ночлег. Так как уж три дня ели в основном рыбу, Гавриил взялся добыть на ужин кабаргу. Ивашка упросился с ним. Марк Хомяков, выдавая ему пищаль с зарядом, строго наказал охотникам:

– Долго не быть. Знаю я вас, что Ганька, что ты, Ивашка, как в лес зайдёте, готовы не выходить. Поэтому если сразу не добудете, вертайтесь назад, рыбу ловить, ухой пробиваться будем.

Гавриил повёл Ивашку по каменистому берегу речки, вдоль которой с обеих сторон темнели густые заросли ельника. Следы раздвоённых копытец кабарги отчётливо вдавились в мох. Пройдя с полверсты Гавриил с Ивашкой зарядили свои ружья. Пули, чтобы не выпали из ствола, обернули в тряпицы. Заряжали ружья-то в те времена с дула.

Гавриил достал из охотничьего мешка небольшой конус из бересты, с напёрсток величиной:

– Вот смотри, Ивашка, это – пикулька, для призыва кабарги. Детёныши у них ещё маленькие, только народились, пищат мягко, протяжно.

Гавриил указал Ивашке место в кустарнике, велел первому не стрелять, а только после него. Оленят и олениху трогать было не принято, добывали только самцов, у которых во рту торчали два клыка. Рогов у кабарги не было. После этих указаний Гавриил затаился под ёлочкой, на краю опушки, положил пикульку в рот срезом наружу и прижав её языком к нёбу начал тихо и протяжно «пикать». Зазвучал нежный, нерезкий писк молодого оленёнка. Вскоре на опушку, осторожно озираясь, вышел самец кабарги с длинными изогнутыми клыками, роста с аршин в высоту, обросший длинной рыже-бурой густой шерстью.

Раздался выстрел, следом второй. Кабарга подпрыгнула вверх, перевернувшись в воздухе, и рухнула на траву. Охотники подбежали к добыче. Гавриил вытащил нож и перерезал горло кабарги:

– Чтобы не мучилась, – прошептал он с лёгким сожалением.

Закинув тушу на шею, Гавриил быстро зашагал к Енисею, Ивашка еле поспевал за ним.

Выйдя к костру, Гавриил бросил тушу на землю. Казаки обступили её, многие видели кабаргу так близко впервые. Гавриил перевернул её на спину. Шерсть на брюхе была светловатой. Достав нож, Гавриил срезал небольшой кожаный мешочек из нижней части брюха, возле пупка:

– Это и есть кабарожья струя[3], – бережно укладывая кожаный мешочек, проговорил Гавриил. – Ох и дорого за неё дают, что монголы, что бухарцы!

– Ну, Ганька, так ты и озолотишься у нас в походе, – с улыбкой хмыкнул Марк Хомяков.

Казаки подхватили его шутку весёлым смехом. Все были рады отдыху, находясь в сладостном предвкушении вкусного ужина. Освежевав тушу и ненадолго замочив в холодной воде Енисея, Гавриил порезал её на куски и бросил в медный котёл с кипящей водой. Андрей Айканов, зная своеобразный привкус кабарожьего мяса, накопал полную корзину луковиц кандыка, которые и закинули в котёл для вкуса.

Ивашка нарезал целый короб молодой черемши, только-только проклюнувшейся на прибрежных бугорках. На закате солнца сели вечерять. Мясо и похлёбка хоть и попахивали мускусом, но с черемшой да после тяжёлого дня всё ушло за милую душу, ни капельки не осталось. А Ивашка, занося на чертёж речку, с всеобщего одобрения казаков назвал её – Кабаргина.

С утра задул попутный северо-восточный ветер.

– Ну, Ганька, покажи своё умение, подымай парус, – скомандовал Марк.

Решили идти правым берегом, уж больно намучились накануне на левобережных шиверах да перекатах. Под парусом да со слаженной работой гребцов струг будто летел над волнами Енисея. За день, почитай, пятнадцать мерных вёрст[4] отмахали. Заночевать решили возле устья Малой Дербины, правобережного притока Енисея. В этих местах, по словам Марка Хомякова, обитали ясашные яринцы да тинцы. Земля яринцев была расположена между верховьями рек Малой Дербины и Сисима, в соседстве с ними, по Сисиму жили тинцы. Ясак же с них собирали казаки Верхнего Караульного острога. А что означали названия Дербина да Сисим, Марк не знал. Впрочем, как и толмач Андрей Айканов да новокрещён Роман Павлов  - они тоже не смогли объяснить название.

– У этих ясашных, яринцев да тинцев, свой язык[5], я его плохо знаю, – ответил Айканов Ивашке, когда тот наносил на чертёж устье реки Малой Дербины.

С утра пятого дня пути переплыли стремнину и пошли вдоль левого берега. Марк, решил не рисковать, и не идти вдоль землиц яринцев да тинцев. Они хоть и ясашные, присягали «белому царю», но как только Ереняк Ишеев, князец алтысарский, им скажет слово грозное, сразу за оружие и на острог Красноярский.

– Видал я их там, и не раз, – сурово проговорил Марк, обращаясь к своим казакам. – И бились явственно, и пашни красноярские выжигали, и подгородных татар в плен уводили. А нам на рожон нынче лезть не с руки. Пойдём левым берегом.

День же выдался опять тяжёлым, без попутного ветра, с перекатами, шиверами, на вёслах да шестах, а кое-где и на себе струг с поклажей пришлось переносить. Ночевали у устья реки Езагаш, левого притока Енисея.

Шестой день пути получился самым продолжительным: с раннего утра до позднего вечера, почитай, восемнадцать мерных вёрст[6] отмахали, от Езагаша до Огура. Тут, конечно, попутный ветер помог и мастерство мачтового кормщика Гавриила Вычегжанина. Уж как он с парусом обходился, любо-дорого было посмотреть. Когда ветер дул в корму, кормчий распрямлял прямой парус во всю ширину, максимально используя силу ветра. Если ветер, вдруг, начинал дуть в борта, то Гавриил с помощью снастей подворачивал то левую, то правую сторону, ловя ветер в парус. Глаза его искрились, губы подрагивали, лицо горело под ярким майским солнцем, брызги окатывали с головы до ног, но весь он излучал уверенность, показывая такую сноровку, что казалось не он ловит парусом ветер, а ветер подчиняясь его воле сам бьёт, что есть мочи, надувая полотно паруса.

К вечеру добрались до устья Огура, левого притока Енисея. Здесь на берегу их уже ждали дозорные казаки с Верхнего Караульного острога. Окликнув Марка, помогли причалить струг.

– Ну, Марчка, а мы уж и не чаяли тебя живого увидеть, – дружески хлопая его по плечу, радовались встрече старые товарищи. – Как увезли тебя связанного по «делу государеву», так, думали, и всё. А вчерась прискакали трое служилых из Красноярска да с воеводским наказом Григория Ивановича Шишкова, чтобы встретить тебя да товарищей твоих да все приказания твои исполнять и в службе твоей государевой помогать.

После недолгих расспросов Марк со товарищи пошли в балаган, что был устроен в прибрежной чаще. Там их ждал горячий ужин, лежанки со свеженарубленным лапником и долгожданный отдых, когда не надо было стоять в дозоре и прислушиваться к каждому ночному шороху.

Утром все встали отдохнувшими, свежими, взбодрились купанием в холодных волнах Енисея. После еды привели себя в порядок, почистили одежду, поправили снасти, поскоблили борта струга. Марк Хомяков надел свой новый зелёный кафтан с красными нашивками на груди и рукавах из бухарской парчи, украшенный позументом – тесьмой из золотой нити, которым были обшиты края кафтана, воротник и обшлага рукавов. Особый шик придавали серебряные пуговицы с застёжками. Подпоясавшись кожаным ремнём с саблей, Марк вызвал восхищение и одобрение у своих старых и нынешних товарищей.

– Ни дать ни взять – атаман да и только.

Понятное дело, что такой дорогой кафтан Марку достался от того же Петра Муруева, красноярского пятидесятника, помогавшего со сборами в дорогу.

Последние шесть вёрст, от устья Огура до Верхнего Караульного острога, плыли не торопясь, в своё удовольствие, где под парусом, где на вёслах. К обеду показался острог, возвышающийся над Енисеем. Мощный, приземистый, со стенами из сосновых брёвен да четырьмя башнями, одна из которых была проезжая, с воротами, он казался совершенно неприступным.

В остроге Марка уже ждали. Пока казаки причаливали да пристраивали струг, Марк с Ивашкой поднялись по крутой тропинке к воротам. Один из дозорных проводил их в прика́зную избу. После коротких приветствий прибывший из Красноярска казак поставил перед Ивашкой задачу. В связи с тем, что Тобольский воевода боярин Алексей Петрович Головин прислал наказную память, чтобы ускорить отправку чертежей Красноярского уезда в Тобольск, Ивашке надлежало как можно быстрее составить чертёж от Красноярска до Верхнего Караульного острога. Ивашка запросил два дня, лодку с гребцами и помощника, кто бы о местной землице мог рассказать. Приказчик хоть и поморщился, но делать нечего, воевода красноярский Григорий Иванович Шишков распорядился всячески помогать отряду Марка Хомякова, особливо рисовальщику.

– Это когда же наказ боярский пришёл? – спросил Марк. – Мы неделю назад отплыли и ни о каких наказах не слыхали.

– Да вот как вы отплыли, на следующий день из Тобольска и доставили. Воевода нас и отправил, чтобы мы вас в Верхнем Караульном остроге застали. Почитай три дня без передыха скакали, – ответил казак.

Наскоро пообедав, Ивашка сел в лодку с двумя гребцами. Сопровождал его молодой казак-годовальщик. До позднего вечера, пока солнце не стало прятаться за горой, Ивашка со своими спутниками, где на лодке, где пешком, проплыл да обошёл окрестности острожные, не торопясь, всё занося на чертёж.

Сам острог стоял на левом берегу Енисея. Чуть выше по течению, в полуверсте от острожных стен, в Енисей впадал Точильный ручей. Ещё выше по Енисею, в полутора верстах, возвышался Караульный камень, большая гора, с которой просматривалась вся округа по обоим берегам Енисея. У казаков там стоял дозорный балаган. У подножия горы вилась небольшая, но очень бурная Караульная речка, левый приток Енисея. От острога к Караульному камню вела хорошо протоптанная конная тропа.

Вдоль правого берега Енисея тянулись несколько островов, из них три больших: напротив острога – Острожный остров, чуть выше по течению, напротив Караульного камня, – Сисимский остров и ещё выше – Болотный остров. Между островами в Енисей многочисленными рукавами впадала река Сисим (правый приток Енисея). Вдоль всего русла Сисима, горной порожистой реки, проживали ясашные людишки – тинцы. Ясак с них собирали казаки Верхнего Караульного острога.

С утра Ивашка сел за чертёж. Вначале, вспомнив совет красноярского подьячего Семёна Яковлевича Парфентьева, Ивашка помолился, прося Богородицу помочь ему в столь важном «государевом» деле. Затем достал чистый лист александрийской бумаги[7], ножом-чюгреем очинил несколько перьев. Взяв перо, он макнул его в каламарь с чернилами и вверху листа написал: «Чертёж реки Енисей от Красноярска до Верхнего Караульного острога, а между ними 73 мерных версты[8]». Подумав немного, добавил: «Составлен в Верхнем Караульном остроге 7194[9] году, мая в 17 день, казачьим сыном Ивашкой Фокиным. А плыли на ертаульном струге по Енисею вверх 7 дён». Затем, расположив лист горизонтально, от края до края нарисовал русло Енисея, прописав посередине «Енисей» и поставив стрелки, показывающие течение. И не торопясь, чёрточка за чёрточкой, нанёс на чертёж реки и речки, правые и левые притоки Енисея; казачьи селения и остроги; юрты ясашных людей; примечательные горы и скалы, Бирюсинские пещеры. Работал без отдыха. Один лишь раз ненадолго оторвал его от чертежа Марк Хомяков – отобедать да прогуляться-развеяться по берегу Енисея.

К вечеру чертёж был готов. Взглянув на него, приказчик с служилым красноярским только ахнули: «Ну и красотища!»

– Ай и молодца ты, Ивашка, – одобрительно кивнул Марк Хомяков, довольно поглаживая свою густую бороду.

– Такой чертёж не стыдно и боярину Головину отправить, – подхватил похвалу приказчик.

Служилый воеводы свернул чертёж трубочкой, вложил в специальный кожаный чехол и убрал подальше в дорожную сумку, притороченную к седлу. Наутро все трое воеводских служилых отправились на лошадях в Красноярск.

Вот так достойно было выполнено первое воеводское поручение, тем более, что Ивашка и себе копию чертежа не забыл сделать, за что получил отдельную благодарность от Марка.

По острогу Ивашка ходил просто героем. Всему отряду Марк предоставил день отдыха, хочешь гуляй, хочешь спи, хочешь в небо смотри.

Не удалось ему только от шахмат отвертеться. С утра подошёл к нему Андрей Волынщик:

– Не держи ты на меня зла, Марчка, – не думал я, а тем более не хотел, чтобы наша игра в шахматы тебя на дыбу привела, – дружелюбно, с извинительной улыбкой обратился он к Марку.

– Да я и не держу, – миролюбиво ответил Марк и протянул ему правую руку.

Старые товарищи обменялись крепким рукопожатием и дружеским похлопыванием друг друга по плечу.

– Слушай, Марчка, а давай сыграем в шахматы, а то тут сильных игроков нет, я уж и забыл, как сражаться за доской-то, – предложил Андрей Волынщик.

– Нет уж, Ондрюшка, не с руки мне ноне играть, мало ли что, всякое может случиться, а у меня дело государево. Не могу я подвести доверия воеводского, – рассудительно ответил Марк.

– Дядьку Марк, а дозволь мне с ним сыграть, – встрепенулся вдруг Ивашка. – Я язык за зубами буду держать, а уж матерны я сроду никого не ругал.

Марк с Андреем расхохотались от столь наивного признания Ивашки.

– А что, и сыграй, – весело ответил Ивашке Марк.

Решили играть две партии, одну белым цветом, другую – чёрным. Ивашка зажал в кулаках пешки, а Андрей Волынщик ткнул в левую руку.

– Чёрная, – выдохнули многочисленные болельщики. А смотреть за игрой пришли все казаки, что не в дозоре, да и отряд Марка Хомякова собрался в полном составе, мало ли что, по-разному шахматные игры заканчивались.

Итак, в первой партии белыми выпало играть Ивашке. Посередь острожного двора стоял стол с лавками под навесом, там и сели играть. Вокруг них плотной толпой стояли казаки-болельщики, даже приказчик из окна своей избы, не удержавшись, стал пристально следить за шахматным сражением.

Роман Павлов, красноярский новокрещён, втихаря от Марка начал собирать ставки, кто на кого ставил. Впрочем, и у годовальщиков острожных тоже такой же ловкач нашёлся, поэтому обычное любопытство быстро было подогрето и личной материальной выгодой.

Ивашка перед игрой не торопясь, как учил его Марк Хомяков, поправил свои фигуры и сделал первый ход пешкой от царя на две пешки вперёд. Андрей Волынщик ответил тем же. Следующий ход пешки от белопольного слона на две клетки вызвал бурю эмоций у болельщиков:

– Зевнул! – зашумели казаки.

– Да ты, паря, играть-то умеешь, – съязвил один из острожных.

Отдать пешку на втором ходу - тут действительно есть над чем задуматься. Но на самом деле это была жертва пешки за атаку[10]. Этому ходу Марк научил Ивашку ещё в первые дни их шахматных уроков. Каково же было изумление болельщиков, когда Ивашка на пятом ходу отдал ещё и коня[11]. Те, кто ставили на Ивашку, начали лихорадочно переставлять ставки на Андрея Волынщика. Роман Павлов аж вспотел от такого поворота дел.

Андрей же со спокойным видом рубил всё, что отдавал ему Ивашка. И до того уверовал в своё превосходство, что напрочь потерял чувство опасности. При осторожной игре и точной защите, наверное, у него были шансы на спасение. Но самоуспокоенность подвела его. Ивашка не отступал от своей линии и нагнетал давление на чёрного царя, жертвуя при этом пешки и даже фигуры. И вот в какой-то момент, когда у Ивашки осталась только одна фигура – ферзь против трёх чёрных, он неожиданно поставил своего ферзя на поле «же 5». Никто, даже сам Андрей Волынщик, сразу не поняли, что это конец. Ведь чёрный царь так надёжно стоял между двух своих ладей, рядом была россыпь надёжных пешек и слон, но никто из них не мог защитить своего царя. Лишь один Марк Хомяков понимающе ухмыльнулся в бороду:

– Не мудрено сыграть – мудрено задумать.

– Мат! – торжествующе объявил Ивашка ошеломлённому Андрею Волынщику.

Все сразу закричали, засвистели, у кого-то сжались кулаки. Побелевший Андрей пожал руку Ивашке. Вторую партию решили играть не откладывая. Белые фигуры на этот раз были у Андрея Волынщика. Играл он зло, сосредоточено, подолгу задумываясь. Было видно, что он ещё не отошёл от сокрушительного поражения в предыдущей партии. Ивашка же делал ходы без особого напряжения, не особо дорожа пешками, а в какой-то момент опять отдал фигуру. Андрей, пользуясь материальным перевесом, пошёл в полный размен. Через несколько ходов на доске безнадёжно в углу стоял одинокий чёрный царь, у белых же уверенно, заняв центр, грозно высился мощный тандем царя и ферзя. Тут даже Марчка приуныл, спасения не было, разве, что ли, уповать на чудо? И только Ганька Вычегжанин, верный друг Ивашки, оттеснив своим медвежьим плечом всех болельщиков, придвинулся к самому столу и рыкнул:

– Ивашка, не сдавайся, играй до конца!

Приунывший было Ивашка вдруг встрепенулся и бодро сделал ход царём на самый край доски. Что дальше случилось с Андреем не смог объяснить даже он сам. Но то ли Ганькин рык, то ли игровая наглость Ивашки, не сдающегося в безнадёжной ситуации, то ли затмение на него какое нашло от всех этих треволнений, только вместо того, чтобы ещё на клеточку поближе подойти своим царём, он подошёл ферзём.

– Пат! – через мгновение закричал Ивашка.

– Пат! – разнёсся по округе громовой крик Марка Хомякова.

– Пат! – ухнул рёв тех болельщиков, кто разбирался в шахматной игре.

– Да что за пат-то такой? – растеряно вопрошал Роман Павлов. – Кто выиграл-то?

– Да никто. Пат– это когда и шаха нет, и ходить некуда, ничья у них.

И тут, не сдержавшись, Андрюшка Волынщик, так избранил матерно и царя, и всех, кто рядом на шахматной доске стоял, такой загнул оборот, какой Марчке даже не снился в их сентябрьской игре. Благо Тимошку Елфимова, от греха подальше, приказчик отправил в дальний дозор, а больше среди казаков доносчика не было.

Уже потом, когда все страсти улеглись, Андрей Волынщик удивлённо протянул:

– Ну ты и везунчик, Ивашка. В двух партиях в полном проигрыше стоял и ни одну не проиграл. Я бы с тобой и ещё сыграл.

– Ну будя, будя, Ондрюшка, – осадил его Марк Хомяков. – Уговор был на две партии. Пора и честь знать. А у нас дела ещё в остроге есть, да и плыть дальше уже время подходит.

Но, увидя расстроенное лицо Андрея Волынщика, уже мягче добавил:

– Да не печалься ты, Ондрюшка, а играй чаще. На обратной дороге сыграем ещё с тобой.

Следующий день отряд Марка Хомякова провёл в дорожных сборах. Заготавливали харчи, готовили струг, заменили потрёпанную оснастку. Проверили, почистили, просушили ружья, боевой припас.

Ивашка же полдня по просьбе приказчика и с разрешения Марка рисовал чертёж – копию со своего чертежа реки Енисей от Красноярска до Верхнего Караульного острога. На прощание приказчик пожал ему руку и подарил пояс из телячьей кожи с тиснением – растительным узором, с серебряной литой пряжкой и серебряными же накладками с чернью. Такого дорогого пояса не было даже у отца Ивашки, десятника овсянского Ивана Фокича Фокина.

На следующее утро, попрощавшись с острожными годовальщиками, отряд Марка Хомякова на своём ертаульном струге отплыл от Верхнего Караульного острога вверх по течению Енисея, оставив позади последнее русское селение.

А впереди казаков ждали землицы далёкие, немирные.