Продолжаем публиковать повесть историка, ведущего специалиста по истории Сибири Игоря Федорова "Об Ивашке Фокине, казачьем сыне из Овсянки на Енисее". 

Предыдущие главы читаем по ссылке. 

Иллюстрации Никиты Бихерта.

***

Ледоход на Енисее начался во вторник, 23 апреля, на Егория вешнего[1].

Ещё накануне бабы с ребятишками ходили к полыньям, набирали воду. Кто-то из юшковских совал палку в прорубь, замерял толщину льда. Вышло два с небольшим аршина[2]. Но лёд был рыхлым, игольчатым, ненадёжным.

Дозорные казаки остались на Овсянском караульном быке, не рискуя перейти Енисей и решив переждать ледоход в зимовье.

С вечера Иван Фокич Фокин дал наказ Ивашке:

– Дед Софьин ноне приходил. Сказал, что по всем приметам лёд не сегодня, так завтра пойдёт. Так что ты, Ивашка, будь готов и, как пойдёт Енисей, бей в било, пусть, как дедами заведено, народ собирается на берегу, ледоход смотрит. Раз в год такое зрелище, да ещё какое! – подбодрил он сына, похлопав по плечу.

Ночью над Енисеем повисла гнетущая тишина. Даже самые отчаянные и те маялись во сне в ожидании чего-то грозного, неизбежного. И вот под утро, с первыми лучами весеннего солнца, раздался оглушительный треск, переходящий в постоянно усиливающийся грохот. Иван Фокич, соскочив с лавки, крикнул Ивашке, чтобы бежал быстрей к башне, народ созывать. Там, под остроконечной крышей висело медное двухпудовое било. Несмотря на то, что Ивашка бил в него что есть мочи деревянной колотушкой, оббитой медной пластиной, звук терялся в мощном гуле, изрыгающемся, казалось, из самого нутра Енисея.

На улице уже было полно народу – и ребятишки, и бабы, и казаки. Кто шёл, кто бежал. Собирались на взвозе и осторожно, с опаской выходили на крутой берег. Шум от Енисея стоял такой, что нельзя было разобрать, кто что говорит. Кричали друг другу в ухо.

А там, на реке, вдруг что-то ухнуло и лёд пошёл всей своей массой. Мимо двора десятника Ивана Фокина проплыло ледяное поле с рельефно выделяющейся зимней дорогой, ведущей из Овсянки на левый берег. Но вот примерно через двести саженей[3] оно встало, и огромные глыбы льда со страшным треском начали взгромождаться друг на друга, ломая, круша, извергая брызги, снежное крошево, долетавшее до самого берега. Самое ужасающее происходило на левом берегу, где льдины величиной с избу с невероятной мощью били в каменные стены караульного быка, да так, что даже на правом берегу, где, оцепенев от ужаса, стояли жители Овсянки, земля дрожала и качалась под их ногами. Казалось, что стихия разбушевавшейся реки смоет и скалу Беркут, и зимовье под ним, и сам Овсянский караульный бык. Но камень в этой схватке оказался сильнее напора воды и льда. И как бывало уже не одну сотню лет, льды отступили от скалы, с грохотом пробиваясь к стремнине. Примерно через час грохот и треск начали стихать, между сплошными ледяными нагромождениями стала пробиваться вода. Вскоре сплошной лёд прошёл, и по воде с лёгким шумом, похожим на шелест, густым потоком поплыли отдельные льдины. Вдруг на одной из них ребятишки углядели какого-то зверя. Это рысь, мокрая, ощетинившаяся, растерянно скалилась на проплывающий мимо берег. Улюлюканье ребятни быстро остановил грозный окрик старших. А самые жалостливые бабы и вовсе стали причитать, что ж ей теперь, сердешной, пропадать поди придётся, куда тут выплывешь. Дед Фёдор Софьин тут же вспомнил, что в прошлом-де годе и зайца, и лису на льдине видали, а как-то, было дело, даже косуля в ледоход попала.

Весь берег завалило огромными глыбами льда. Казаки вздыхали, сколь сил-то понадобится, чтобы хотя бы взвоз от этого льда расчистить, сам-то он когда ещё растает, а запасы воды не бесконечны, к Енисею за водичкой-то пробиваться придётся.

На самом краю обрыва стоял Ивашка. Вернувшись с Марком Хомяковым и новыми товарищами из Красноярска, Ивашка как-то быстро начал мужать. Оно и понятно, ответственность всегда способствует взрослению. Глядя вверх по течению Енисея, он как будто всматривался в ту неведомую даль, куда ему вскоре предстояло отправиться. Конечно же, он, как и в прошлые годы, ждал, когда вскроется Енисей, но его сознание раздваивалось от понимания того, что этот ледоход круто изменит всю его жизнь, и только Всевышнему ведомо, в худшую ли сторону, аль в лучшую. Размышления эти тревожили душу Ивашки неизвестностью, но сердце его уже начинало биться сильнее в предчувствиях познания этого большого неведомого мира.

Через три дня, на Семёна Ранопашца[4], пошла и Мана[5].

С утра Фрося, старшая сестра Ивашки, вместе с Настасьюшкой Софьиной и соседскими девчатами пошли собирать молодую зелёную крапиву да зелёные пострелы сныти, одуванчика да подорожника. По давнему поверью считалось, что зелёные щи да ботвинья[6] с этой зеленью выгоняют из тела зимние хвори. Дед Софьин вышел со двора да расположился на прибрежной лужайке погреться на солнце. Верил люд православный, что солнце в день памяти сродника Иисуса Христа обладало особой целительной силой, помогая сирым, убогим да старым.

Енисей был спокоен, редкие небольшие льдины неслышно проплывали мимо берега. Как вдруг разом потемнело и похолодало. С Енисея потянуло зимней свежестью. И вот из-за Манского быка, вдоль правого берега, сплошным ледяным караваном понеслись льдины.

– Надо же, вот и Мана вскрылась, – прокряхтел дед Софьин, да домой стал собираться.

Холодно стало на берегу. Часа через два основной лёд прошёл, но до вечера течение Енисея плавно несло грязновато-серые льдины в сторону Красноярска.

Тем временем Марк со своими казаками денно и нощно готовился к походу. Главным делом, конечно же, был струг.

Братья Устюжанины, Авдей и Демид, ещё по осени получили заказ от воеводы Григория Ивановича Шишкова - струг ертаульный исполнить. Древесину - сосну, лиственницу, ель, кедр – братья заготовили вначале зимы. В холодное время сокодвижение почти останавливается, поэтому доски получаются суше, меньше коробятся и не трескаются при высыхании. Да к тому же, промёрзшее дерево легче расщеплять на доски и плахи, доски-то из дерева вытёсывали топором.

Вначале весны приступили к сборке. Основой корпуса был цельный ствол лиственницы, к которому нарастили днищевую обшивку – набили с боков по два ряда лиственничных досок. Оно, конечно, дерево лиственничное тяжёлое, зато прочное и в воде не гниёт. Сверху днища для надёжности от протекания и увлажнения уложили вымягченную бересту. Чтобы корпус был прочнее, использовали кокоры[7], рёбра жёсткости, их подбирали из изогнутой прикорневой части дерева. На это годились и ель, и сосна. А вот обшивку делали из сосновых досок, которые набивали с обеих сторон к кокорам, наращивая ряд за рядом. Доски плотно подгоняли друг к другу, скрепляя вицей, вымоченными сплетенными ветвями черёмухи. Для лучшего стягивания братья Устюжанины применяли старый дедовский способ: половинки корпуса раскрепляли распорами, а снаружи забивали прочные стойки, которые стягивали верёвками к центру. Для уплотнения швов использовали смолу да паклю.

После ледохода весь отряд три дня очищал плотбище от нагромождённых глыб льда. Только Ивашку Марк освободил от тяжёлых работ, так объяснив казакам своё решение:

– Ивашка в нашем походе главную службу нести будет – чертёж рисовать. А для письма чернильного важно руки сохранять, чтобы не повредить да не перетрудить. Иначе рука дрожать начнёт, и тогда всему нашему походу конец, – и, заканчивая свою речь тоном, не дающим даже повода на возражение, Марк жёстко подытожил: – Так что запомните, други: сам терпи, а Ивашку береги!

После ледохода струг на катках, обрубках брёвен одинакового диаметра, выкатили из амбара и поставили на чурбаках на берегу. Над стругом соорудили навес, чтобы ни солнце, ни дождь весенний не мешали работе. Начался ответственный момент конопатки и смоления. Щели тщательно конопатили паклей, грубошёрстными полосками, пропитанными смолой. Чтобы ни щели, ни трещинки не осталось, добавляли смесь из охры, мела и льняного масла. Затем струг смолили варом из сосновой живицы в несколько слоёв. Всё это защищало от течи и придавало прочность дереву.

Скамьи для гребцов крепили к кокорам и бортам струга. Доски для скамей тщательно выстругивали, края округляли. Мачту сделали съёмную, под один прямой парус. Вёсла изготовили из сосны, одно кормовое (для управления) и шесть бортовых (для гребли), и шесты, для отталкивания от дна на мелководье, тоже сосновые, трёхаршинной высоты[8].

Помимо струговой работы хватало и других забот. Надо было заготовить кошму[9] из овечьей шерсти, которую подкладывали гребцам на скамейки для смягчения и удобства в дальнем пути, сшить парус, запастись харчами, одеждой, подготовить оружие да и много чего ещё переделать. Приехавшие из Красноярска толмач Андрюшка Айканов да казаки конной сотни Родька Сиротинин с Петрушкой Шахматовым поселились у Марка Хомякова, в избе Тимошки Тюменца, харчевались там же. Так что Нюрке-бобылке, сестре Юшковых, хлопот по дому ой как прибавилось. А вот обедали артельно, всем отрядом, и красноярские, и свои овсянские, в амбаре у Устюжаниных. Готовили обед деревенские бабы да девки по очереди, по распоряжению десятника Ивана Фокича. Кормили зелёными щами да ботвиньей, но чаще ухой да рыбой, да хлебом с квасом.

Помимо красноярцев, приданных в отряд воеводой Григорием Ивановиче Шишковым, Марк взял в поход трёх овсянских служилых: Луку Кривогорницына, Демида Устюжанина да Алёшку Юшкова, – о чём и составил наказ в прика́зной избе. Все были опытными и в походах, и в боях, всем было чуть за тридцать, только Луке Кривогорницыну стукнуло сорок годков. А после Пасхи отряд прибавился ещё одним охочим в поход – гулящим человеком из Соли Вычегодской Гавриилом Вычегжаниным, что жил уж пять-шесть годков на заимке в устье Минжуля, что на левом берегу Енисея, чуть выше караульного быка Овсянского. По обыкновению на Пасху пришёл Гавриил в Овсянку с людьми православными возрадоваться Воскресению Христову. Да узнал новость ошеломляющую, что друг его Ивашка Фокин в поход на струге в верховья Енисея собирается. Взмолился тогда Гавриил перед новым десятником казачьим Марком Хомяковым, старшим отряда, с просьбой взять его с собой:

– Я ведь любым промыслом владею, и пушным, и звериным, и рыбным. И умею всё. Сызмальства ведь по Вычегде да Северной Двине и на вёслах, и под парусом хаживал, да и дело струговое разумею. И винтовка у меня своя, не казённая есть, – убеждал десятника Гавриил.

Ну как не взять такого умельца, да силушкой богатырской не обделённого. Опять же Ивашка за него просил.

– Ну что ж, Ганька, быть посему, – поглаживая свою чёрную с проседью окладистую бороду ответствовал Марк. – Но в наказ воеводский я тебя вписать не могу, только за харчи, без денежного оклада, да поминок тебе по возвращению.

– Да какой мне оклад, я ж человек гулящий, не в службе. За харчи с вами ехать готов. А уж если поминок какой дашь, дак я век за тебя молить буду. А не дашь, дак и так сойдёт, где наша не пропадала, – простодушно проговорил Гавриил.

И с самой Пасхи стал работать наравне со всеми в амбаре Устюжаниных да берег и заводь расчищать после ледохода, а жить его Марк взял к себе, в избу Тимошки Тюменца. Нюрка Юшкова только вздохнула тяжко, да куда деться, десятника овсянского Ивана Фокича не ослушаться, который поручил ей помогать по хозяйству Марку Хомякову – где убраться да постираться, где еду приготовить да баню истопить.

В первый день мая, когда уж и льдин на Енисее не осталось, показался вдали парус, со стороны Красноярска, а вскоре к взвозу причалила лодка воеводская, а в ней пятидесятник Петр Муруев. Пошёл в избу Ивана Фокина, да велел позвать Марка Хомякова. Разговор с Марком вёл на берегу, с глазу на глаз. Марк хмурился, морщился, бороду да затылок чесал, а деться некуда, пришлось соглашаться на то, что пятидесятник ему втолковывал. А суть дела была в том, что пятидесятник Петр Муруев включил в отряд ещё одного казака – новокрещёна Ромашку Павлова - да наказ об этом воеводский привёз. Оно бы, конечно, хорошо в походе иметь ещё одного служилого с боевым опытом да язык татарский разумеющим, но не всё так просто здесь было. Без лишних обиняков Муруев сразу дал понять, что у Ромашки Павлова вещички золотые да серебряные с собой будут да украшения кой-какие. Всё это для покупки аль обмена с кыргызами или ясашными на рухлядь мягкую[10].

– Сам понимаешь, не от себя я действую, а от … – тыкая пальцем куда-то вверх хитро щурясь вкрадчиво говорил Муруев. – Не боись, по приезду и тебя не забудем. А Ромашку используй как хочешь, ты у него старшóй, хошь на вёслах, хошь на другой-какой службе.

Как не хотелось связываться с этим не совсем чистым делом Марку, а куда деться? Только на русский авось и надеяться – авось пронесёт.

Сходил Муруев и на плотбище, как раз к обеду подоспел. Представил казакам их нового товарища – Ромашку Павлова, ухи с рыбой вместе со всеми отведал, квасу попил, девчатам да бабам за угощение в пояс поклонился да спасибо сказал. Те на радостях ему и с собой тайменя варёного завернули и квасу медового крынку дали.

А для похода он служилым всякого добра нужного три мешка кожаных оставил, да Марку сундук походный, подголовник, с разными драгоценностями да безделушками:

– Любят они, кыргызы да татары, поминки[11] разные Да чем ярче на солнце блестят, то им и дороже. Бери, пользуйся, а там сам разберёшься, кому что дарить, – подмигивая Марку своим прищуренным глазом, проговорил пятидесятник.

А Ивашке тоже поминок передал от подьячего Семёна Парфентьева:

– Держи, это тебе подьячий передал, – и протянул Ивашке медную перницу, трубку-футляр для хранения перьев, да не пустую, а с дюжиной гусиных перьев, да небольшую бронзовую песочницу для присыпки бумаг, с мелким песочком.

– Вот спасибо-то, – обрадовался Ивашка. – А от меня дядьке Семёну передай чертёж Овсянки. Тут и быки наши караульные, и скала Беркут, и устье Маны да речки Овсянка, Слижнева, Минжуль, Караульная да Базаиха с Киковкой. Это я всё пером нарисовал, – гордо выпалил Ивашка, протягивая лист александрийской бумаги с чертежом.

Так в делах и заботах пролетела неделя. Отплытие же наметили на Николу вешнего[12].

С утра началась преддорожная суета. Пока струг на воду спускали, да загружали.

 

 

 

 

 

Пока мачту устанавливали да парус к ней крепили, пока вёсла под уключины подгоняли да кошму на скамейки укладывали. А тут уж и время обеда подоспело. После обеда, помолившись, стали располагаться в струге.

Но тут не торопясь к берегу с пригорка спустились Фрося Фокина с Анастасией Софьиной. Заметив их, Ивашка, быстро спрыгнул на берег и подошёл к Настасьюшке, которая в руках держала небольшую дорожную сумку из маральей кожи.

– Это тебе, Ванюша, – негромко проговорила девушка. – Тут и шанежки сметанные, и пирожки с черёмухой, и мясо сушёное. А ещё чулки я тебе связала поярковые[13], мягкие, лёгкие, воду впитывают, ногам дышать дают. Оденешь может когда да меня вспомнишь, – при этих словах блеснула слезинка в глазах её синих-пресиних, глубоких-преглубоких.

– Да как же я тебя забуду, краса ты моя ненаглядная, – голос Ивашки вдруг задрожал.

– А я тебя ждать буду, Ванюша, – с нежностью ответила ему Настасьюшка. – Ты только возвращайся, живой и здоровый.

Ну вот, наконец-то и отплыли. Демид Устюжанин сел за кормовое весло, здесь же, на корме под навесом, разместился десятник Марк Хомяков, старшóй отряда. Ивашка устроился в носовой части, вперёдсмотрящим. Гребцы сели за вёсла в два ряда. С левого борта – Андрей Айканов, Лука Кривогорницын да Ромашка Павлов. С правого борта – Родька Сиротинин, Петрушка Шахматов да Алёшка Юшков. Управлять парусом доверили Гавриилу Вычегжанину, который расположился возле мачты. Дорога впереди была дальняя да тяжёлая, ведь плыть предстояло встречь течению Енисея.

– Правь на Минжуль, поплывём левым берегом, – дал команду кормчему Марк Хомяков.

Демид Устюжанин развернул кормовое весло, а гребцы под команду Гавриила Вычегжанина «ать-два, ать-два» дружно навалились на вёсла. Узкая и вытянутая форма корпуса струга снижала сопротивление воды и позволяла быстро набирать высокую скорость на вёслах. Попутного ветра не было, поэтому парус бессильно повис на мачте.

Вскоре проплыли устье реки Маны и пошли вдоль левого берега Енисея до устья речки Минжуль. Здесь решили сделать короткий привал. Казаки с непривычки отсидели свои задние места да поясницы затекли. Закрепив струг пеньковым канатом за коряжину, все с удовольствием вышли на берег поразмяться. А Гавриил с Ивашкой сбегали и в зимовье. Гавриил взял с собой кой-какую мелочь да забрал небольшую иконку праведного Филарета Милостивого, которую привёз ещё со своей родины, города Сольвычегодского, что остался в далёкой земле Русского Севера.

Отдохнув немного да поправив оснастку, поплыли дальше.

– Теперь давай, правь налево, пойдём правым берегом Енисея, – дал команду старшóй.

Хоть и работали слаженно да с усердием гребцы, однако преодолели стремнину Енисея с большим трудом. Уж больно могуч Енисей-батюшка, попробуй тут совладай с таким.

Ивашка, лёжа в носовой части струга, вдруг закричал:

– Смотрите, какие впереди горы, просто дивные!

С правого борта открывался потрясающе красивый вид на левый берег Енисея, с вертикальными горами от реки до небес с причудливыми скалами разной формы.

– Действительно, дивные горы! – воскликнул даже всегда сдержанный Марк Хомяков. – Вот что, здесь и будем ночевать.

– Видишь устье ручья, на правом берегу, туда и правь, – велел он кормчему.

Напротив дивных гор правый берег Енисея был более пологим, вдоль реки тянулась широкая ровная полоса, местами заболоченная, местами густо поросшая тальником[14]. А дальше вверх бесконечно зелёным покровом высились пихты, сосны, ели, кедры, изредка прореженные берёзовыми колками да осинником. Прямо из непроходимой чащи выскакивал весёлый переливчатый ручей, с шумом и прозрачными брызгами врезаясь в тёмно-синюю мощь Енисея. К нему и причалил струг. Для надёжности вытащили его наполовину на берег да привязали к большому сосновому пню канатом.

 

 

 

Казаки с удовольствием потягивали руки, распрямляли с непривычки затёкшую спину, крутили шеей. Да занялись делом, оснастку проверяли, вёсла подгоняли, кошму сушить вытащили. Демид Устюжанин тщательно с тряпицей обследовал днище да внутреннюю часть бортов, не протекают ли. Ивашка костром да заготовкой дров занялся, а Гавриил, помолившись, рыбу в ручье да Енисее начал промышлять. Вечерять[15] сели уже на закате. Сколотили из жердей походный стол без ножек, расселись вокруг него на свежесрубленном лапнике (мягких ветвях пихты). Уху сварили в большом медном котле, который привёз им в Овсянку Пётр Муруев. Рыбы Гавриил наловил вдоволь: и хариуса, и ленка, даже пару стерлядок попались. Да закусок домашних ещё были полные корзины да короба. Есть, Марк разрешил всем досыта, чего хотите со стола, только на хлеб установил выть[16], но одинаковую для всех.

После того, как наелись, в другом котле заварили трав разных, а за питием пошли и разговоры.

– Дядьку Марк, ты смотри, на Дивных горах, прямо против нас, скала на монаха похожа, помнишь какого мы видели во Введенском монастыре на Масленицу, – показал рукой Ивашка на противоположный берег. – И клобук на голове такой же, и борода густая лопатой, ну монах и монах.

Казаки, блаженно потягиваясь на мягкой пихтовой подстилке, да попивая по глотку травяной взвар, глядя на противоположные горы, которые уже стали прятаться в ночные сумерки, равнодушно соглашались.

– Смотри, а выше монаха, на самом гребне скала, как стена крепостная, я такую в Тобольске видел, – подхватил Гавриил романтический настрой друга.

– Да не шумите так, ну похожа и похожа, – осёк друзей Марк.

И обращаясь к Гавриилу спросил:

– Слушай, Ганька, ты перед тем как рыбу промышлять, то ли молился, то ли заговоры какие причитал?

– Да я всегда перед промыслом молюсь, – бесхитростно ответил Гавриил, – святому Филарету Милостивому. Вырос-то я сиротой, без отца. Матушка с детства приучала молиться праведному Филарету, чтобы милость оказывал. Так я и привык.

Поговорив ещё немного у костра, казаки стали укладываться на пихтовый лапник, накрываясь кошмой. Дозорными Марк оставил Ивашку с Гавриилом, назначив первым Ивашку, а со второй половины ночи – Гавриила.

Друзья сели на пригорок, чуть повыше костра, обоим не спалось.

– Дядьку Гавриил, я тоже слышал, что ты молился, но слов не разобрал. А что это за молитва? – спросил Ивашка.

И Гавриил тихонько, вполголоса, чтобы не разбудить засыпающих казаков, проговорил: «Аврааму в вере подражая, И́ову же в терпении последуя, отче Филарете, благая земли́ разделял еси́ неимущим и лишение сих терпел еси́ мужественне. Сего ради светлым тя венцем увенча́ Подвигоположник, Христос Бог наш, Егоже моли спастися душа́м нашим».

Молитва посреди ночной мглы, разрезаемой сполохами костра да отражениями в реке луны со звёздами, звучала столь таинственно-сакрально, что пробивалась в самые отдалённые уголки души.

– Дядьку Гавриил, а расскажи мне про праведного Филарета, я о нём в первый раз слышу, – попросил Ивашка.

И Гавриил по-простому, как мог, рассказал о том, что в стародавние времена в стране Пафлагонии[17], на берегу Чёрмного моря, жил знатный человек, имевший несметные богатства, земли, скот, холопов.

Но как-то, читая Библию, воззрел Божиего посланца и стал помогать бедным да нищим. А когда на их страну напали измаильтяне[18], разграбили имущество Филарета и опустошили Пафлагонию, то немногое, что у него осталось, Филарет раздал нуждающимся. Предвидя свою кончину, он ушёл в Царьград[19], где и преставился в монастыре. По его смерти у гроба стали происходить исцеления от недугов телесных. Так даже после смерти оказывает Филарет милость всем нуждающимся, кто просит его.

– Дядьку Гавриил, я завтра с утра чертёж рисовать буду нашего пути от Овсянки до Дивных гор со скалой Монах, а этот ручей давай назовём Филаретовым, – задумчиво проговорил Ивашка.

– А ты знаешь, Ивашка, до того мне эти места понравились, и горы дивные, и скалы чудны́е, и ручей наш Филаретов, что, если вернёмся из похода, я тут жить и останусь, – мечтательно ответил Гавриил.

И помолчав немного тяжело вздохнул:

– Эх, тятеньку[20] бы ещё найти живого да перевезти сюда.

– Дак он у тебя в Сибири обитается? – изумился Ивашка.

– Да я и сам не знаю толком-то, – голос Гавриила немного задрожал, – тятенька-то мой был промышленником на Вычегде да Северной Двине. И зверя промышлял, и рыбу. С ватагой сольвычегодских он и в Поморье[21] хаживал на морского зверя. И меня с детства промышлять да ватажничать приучал. Я ведь из детей старшим в семье был. А тут задумали они с ватагой в Сибирь податься на годик. Заработать хорошо и домой вернуться. И как ушли, так и пропали все, ни слуху, ни духу о них с тех пор не было. А братьев меньших да сестрёнок у меня пятеро, тяжело матушке с нами было. Она-то пришлая, сиротинка, с Поволжья откуда-то. Да и тятины родители померли уж давно. Одни мы остались, с голодом да холодом. Нужда была лютая, я и промышлял, и работал по найму, и милостыню просил – всё было. И каждый день молился Филарету, иконка у нас в доме была, матушка с девичества своего сохранила. А как подрос до твоих лет, так с ватагой и сам ушёл в Сибирь. Матушка в дорогу мне иконку-то праведного Филарета и басловила. В Тобольске узнал случаем, что ватага сольвычегодских, где тятенька был, ушла на восток, в Томский город. Я со своими-то год отпромышлял, а деньги дружку своему закадычному отдал, чтобы он матушке дома их передал. А сам пошёл в Томский город, тятю искать, а оттуда уж в Кузнецкий острог. В дороге промышлял с ватагами разными, потом в одиночку приловчился. В Кузнецком остроге целовальник, тот самый у которого я за мягкую рухлядь пуговицы бронзовые выменял, сказал о том, что помнит ту ватагу сольвычегодскую. Они в Красноярский острог подались, да вроде по дороге в полон кыргызский угодили. Больше о них он ничего не знал. Но меня признал сразу: «Отец-то твой тоже среди них самый здоровый был, да и обличьем ты на него крепко похож». Так я в Красноярске, а затем в Овсянке и оказался, – закончил свой рассказ Гавриил.

Подкинув дров да положив в костёр огромный комель высохшей сосны, Гавриил улёгся спать, оставив Ивашку дозорным. Ивашка, конечно, устал, но волнения минувшего дня и ожидания грядущего тревожили его и не давали заснуть. Уж слишком много произошло за день, никогда такого не было. Вспомнились тятенька с матушкой, сёстры с братьями, люд овсянский, а пуще всего защемило сердце от разлуки с Настенькой, красой своей ненаглядной. Эх, Настенька, Настенька, вспоминаешь ли ты друга своего милого…

– Ивашка, – громыхнул голос Марка Хомякова. – Да ты не уснул часом.

– Да нет, дядьку Марк, – растерялся от неожиданности Ивашка. – Как можно в дозоре-то, мы ж привычные.

– Смотри, за это и выпороть могут. Уснуть в дозоре - хуже дела нет, – начал успокаиваться десятник.

– Давай буди Ганьку да дозор ему передавай. А сам спать ложись, с утра чертежом займёшься да дальше поплывём, – зевая, проговорил Марк, улёгся на лапник и накрылся кошмой.

Предрассветный туман уже заволакивал Енисей и прибрежную полосу. Ивашка разбудил Гавриила, помог ему накидать в костёр сухостоин и с облегчением лёг спать, сразу погрузившись в глубокий сон.

Разбудил его оклик Луки Кривогорницына:

– Вставай, паря, сейчас исть будем, – и, помолчав, добавил, – а ведь и вправду скала на монаха похожа. Я ведь не раз в монастырях бывал, точь-в-точь такие они, монахи-то.

После еды все занялись сборами, а Ивашка достал свой походный сундучок-подголовник, вынул из него лист александрийской бумаги и прописал в правом верхнем углу букву «аз» под титлом, что означало число «один». И старательно, не спеша, начал рисовать реку Енисей, деревню Овсянку, быки караульные, устья Маны и Минжуля. Затем нанёс очертания Дивных гор и пометил скалу Монах, напротив неё устье Филаретова ручья. Возле названий «Дивные горы», «Монах», «Филаретов ручей» он пометил: «Придумано нами». Окончив, Ивашка дал высохнуть чернилам, убрал чертёж в тайник подголовника и с особым удовольствием закрыл его ключом.

Через пять минут все разместились в струге и отплыли от места своего первого ночлега. Марк дал команду Демиду Устюжанину идти правым берегом. Ветерок подул попутный, и Гавриил наконец-то смог проявить своё умение управлять парусом.

– Скоро будет Писаный камень[22], а затем река Бирюса, – прокричал Гавриил Марку Хомякову. – Я в этих местах промышлял прошлый год.

– Да знаю я про этот Писаный камень, – ответил Марк. – Проплывали его, когда в Караульный острог на службу годовую направлялись, а потом обратно. Но не останавливались, так издалека видели писанки эти на скале.

Примерно через три мерных версты[23] на правом берегу показалась высокая гладкая скала с рисунками, которую прозвали Писаным камнем. На плоской поверхности скалы, саженях в пяти над водой[24], были нарисованы красной охрой фигуры людей, животных, какие-то знаки.

– Демидко, подходи к камню, – дал команду Марк. – Ганька, сворачивай парус. А вы казаки, подгребайте, удерживайте струг, пока Ивашка писанки смотрит.

Ивашка встал и держась за мачту начал вглядываться, стараясь запомнить. Особо, конечно, в качающемся на волнах струге, рисунки не разобрать, но главное Ивашка всё же углядел. Поверхность скалы была гладкой, хотя в некоторых местах очень шероховатой. Та часть скалы, на которой были нанесены рисунки, отличалась белым цветом, как будто покрашенная, размером же в вышину была сажень[25], а в ширину чуть меньше сажени. На белом фоне чётко просматривались фигуры, начертанные ярко-красной охрой. Между ними одна, занимающая самое возвышенное место, представляла человека верхом на лошади, другая – двух человек, из которых каждый держал руку за пазухой. Остальные фигуры были видны неясно. Вся скала там и сям была украшена белыми жилками и пятнами.

– Ладно, всё, можно отплывать, – наконец удовлетворённо проговорил Ивашка.

– Слушай, Родька, так мы такой же Писаный камень в прошлом годе на Тунгуске[26] видали, – воскликнул Пётр Шахматов.

– Точно, Петрушка, – ответил Родион Сиротинин. – И всадники такие же на конях, и цвет фигур такой же красный.

– Это нас в прошлом годе в Братский острог годовалить отправили. Вот мы по Тунгуске и плыли вверх по течению на большом дощанике, – пояснил товарищам Пётр Шахматов. А где-то между устьями Муры[27] и Чадобца[28] видали мы скалу, прямо как эта. И гладкая, и беловатая, и писанки на ней такие же.

– Вот оно как, – крякнул десятник, и дал новую команду кормчему, – теперь к левому берегу правь, невдалеке должно быть устье Бирюсы, там и передохнём.

– А ты, Ганька, давай разворачивай парус, показывай своё умение, – подбодрил Марк Гавриила Вычегжанина.

Проплыв версты три, увидели впереди Бирюсу[29], вливающуюся мощным потоком в русло Енисея. Остановились на её правом берегу недалеко от устья.

Быстро соорудили костёр. Гавриил с Ивашкой наловили рыбы, тут и вода в котле вскипела. Наевшись досыта, казаки прилегли отдохнуть. С непривычки к водному передвижению затекали у них суставы, натирались места седалищные да голова от водной качки покруживалась. Только Демид Устюжанин да Гавриил Вычегжанин чувствовали на воде себя как на земле, а то и получше. Выросли-то оба на реках больших, сызмальства больше плавали, чем на конях да пешком.

– Слушай, Андрюшка, а что с языка кыргызского значит Бирюса? – спросил толмача Марк.

– Сложно сказать, – задумчиво произнёс Андрей Айканов, – слово сложное. «Уса» с монгольского языка означает «текущую воду», то есть реку. А вот «бир» с кыргызского «один, одна». Может – одинокая или безлюдная река.

– А у качинцев эту реку зовут Ыына, что значит «малая река», - вступил в разговор Роман Павлов. Он хоть и служил казаком конной сотни да с малых лет жил в Красноярске, но был новокрещён, из качинских.

– Ты, Ивашка, запиши оба названия, – дал указание Марк. – Я думаю в нашем чертеже лишним не будет.

Отдохнув немного, Марк Хомяков разделил отряд на две части. Одна часть с самим Марком осталась на берегу обустраивать ночлег да струг и вещи походные в порядок приводить. Вторая во главе с Гавриилом пошли пещеры Бирюсинские оглядеть. Сказывал он, что в прошлом годе, промышляя, заночевал в одной из пещер да масло каменное[30] там нашёл, податливое оно, как воск, только чёрное. Так Гавриил масла этого со стен пещерных целый комок наскрёб с кулак величиной. А в Красноярске обменял его у бухарских людей торговых на халат-калами[31], яркой окраски, отделанный узорчатой тесьмой и вышивкой. А в придачу ещё и сладость восточную целую горсть насыпали, изюмом называется. Ценят они, бухарцы-то, это каменное масло, говорят шибко целебное оно.

Вернулись Гавриил с товарищами к вечеру, уже и смеркаться стало. В отблесках заката казаки повечеряли да сказывать стали, что видели да чего принесли.

Всего пещер на правом берегу Бирюсы они нашли восемь да на левом берегу с дюжину отверстий видели. Побывали же только в одной, примерно в путевой версте от устья. Вход её был в горе на высоте 60 саженей над поверхностью воды, саженей четырёх в высоту с полукруглым сводом. В этой пещере они нашли огромный загнутый рог[32], не меньше двух аршин в длину, но от влажности он оказался очень хрупким и рассыпался, пока его доставали да укладывали.

– Вот что от него осталось, – достал Ивашка из холстины остриё рога, уже меньше аршина длиной.

– Видал я такие, и не раз, а вот руках держать не доводилось, – осторожно пощупав, Марк передал рог следующему казаку.

– Видать и вправду здесь единороги водились, не зря же на печати государевой Красноярского острога единорог изображён, – в задумчивости покачал головой Лука Кривогорницын.

Пещера эта была достаточно большой, саженей пятнадцать в длину и шесть в ширину[33]. Справа от входной арки был проход, саженей в десять, в следующую пещеру, которая была чуть поменьше, а оттуда вниз уходило суживающееся отверстие, докуда, казаки не ведают. Слишком скользко было спускаться, да и лаз стал узким. Пол в пещере, под слоем известкового щебня был глиняный, а под ним каменная галька. У свода входного отверстия пещеры висели объёмистые сосульки[34], наверное, известковые, с виду похожие на перевёрнутые кубки.

В пещере раньше кто-то жил, весь пол был завален кухонными отбросами – черепками горшков, раздробленными костями животных, перемешенных в золе. Много было всякого костяного барахла и даже железного.

– Вот, смотрите, – Ивашка из другой холстины достал и разложил на берестине железный нож, ложку, кинжал, серп, шило, рыболовные крюки.

– А теперь главное, – и Гавриил вынул из-за пазухи медную монету.

– Ну ты даёшь, Ганька, – Марк повертел, помял в пальцах, на зуб даже попробовал круглую монету.

– Однако китайская будет, – осмотрев монету решил Андрей Айканов. – Но древняя, сейчас такие не в ходу.

– Ну а масло-то каменное ты нашёл? – с улыбкой спросил Гавриила Демид Устюжанин.

– Ну а как же, – и Гавриил достал тряпицу, а в ней чёрный комок, почитай с кулак.

Подивившись на находки, казаки ещё недолго посидели у костра, да стали укладываться спать. Всё самое интересное Марк убрал в казённый сундук, буркнув под нос:

– В прика́зной избе разберутся.

– Дядьку Марк, а сколь по-твоему вёрст от Овсянки до Бирюсы? – спросил Ивашка десятника, – мне в чертёж занести надобно.

– Ну, казаки, кто сколь думает, – обратился ко всем Марк.

А казаки-то все были бывалые, в походы не раз хаживали и расстояние на глаз прикинуть могли достаточно точно. После недолгих размышлений сошлись на пятнадцати мерных верстах[35].

Ночными дозорными в этот раз он оставил Родиона Сиротинина да Петра Шахматова.

Наутро, ещё до еды, Ивашка занёс на тот же лист под номером «один» и Писаный камень, и устье Бирюсы, записав оба названия реки, и пещеры Бирюсинские, пометив крестом ту, в которой они вчера побывали. Внизу же приписал «От Овсянки до Бирюсы 15 вёрст шли водным ходом два дня, где вёслами, где шестами, где под парусом с ночёвкой у Дивных гор». Места на этом листе больше не осталось.

– Ничего, завтра начнёшь новый лист, вон у тебя их ещё сколько, – спокойно заметил Марк, внимательно рассматривая чертёж.

– Ну молодца, Ивашка, – удовлетворённо подвёл итог началу чертёжной работы старшо́й отряда Марк Хомяков и дал команду отплывать от Бирюсинского берега, южной границы изведанной земли Красноярского острога.

Впереди их ждал Верхний Караульный острог, до которого ещё было вёрст пятьдесят[36] мерных вверх по течению Енисея.