Очень рады, что ко второму сезону фестиваля "Астафьев для всех" присоединилась Татьяна Шефер - юрист, поэт, детский писатель и самобытный художник. 

В прошлом году Татьяна участвовала в номинации "Визуальный образ" и запомнилась нам не только необычными и яркими работами, но добротой, теплом, которые несли каждый ее пост и каждый комментарий, стремлением поддержать других участников фестиваля. 

В этот раз Татьяна Шефер выбрала номинацию "Моя затесь". 

"На книгах Астафьева В.П. я выросла. Мне нравилось, что его слог близок к народу. Когда я была студенткой и училась в Дивногорском гидроэнергитическом техникуме, мы с подругой часто бывали в селе Овсянка и встречались с Виктором Петровичем, даже удавалось перекинуться парой фраз. А ещё он любил окунуться в Енисей. Помню его седую шевелюру с волной, крепкий стан и доброе улыбающееся лицо. Я написала свою "затесь" под впечатлением от прочитанных затесей своего любимого и близкого по духу писателя", - написала Татьяна. 

Добавим: Татьяна Шефер родилась в Эвенкии, а сейчас живет в Ханты-Мансийске. И в ее затеси словно встречаются - в памяти, сердце, мыслях - эти две удивительные земли. 

Давайте прочтем!

***
Есть у меня затесь одна. Не на дереве, нет — на памяти, на самой сердцевине, где боль и радость перемешаны, как глина с песком после половодья.

Лето. Дождь.

Не ливень даже, а так — морось, брызги, серая пелена над Иртышом, будто небо обронило свою изнанку. Стою на причале, доски прогнили, под ногами хлюпает, и смотрю, как вода прибывает. Медленно, будто нехотя, гложет берег. Гложет, отрывает куски дерна, тащит вниз, в муть, и там, в глубине, они кружатся, как обрывки старых писем. Я знаю этот берег с детства — каждый уступ, каждый корень, но сегодня он чужой, размокший, обиженный. И в этой обиде есть своя правда: вода не терпит постоянства, она всегда переделывает мир по-своему. Перестраивает берега, меняет русла.

И вдруг — старый дед в дырявом брезентовом плаще. Рыбачит. Один. Присел на корточки, удилище держит и не шевелится. Руки у него — узловатые, в синих жилах, как корни старой лиственницы. Плащ пузырится от ветра, но он не замечает. Рыбы, я знаю, нет — глухое место, пустое, здесь даже ёрш не водится, одна тина да коряги. А он сидит. Сидит и смотрит на поплавок. На поплавок, который даже не шелохнется, застыл в серой глади, как приклеенный.

И так мне от этой картины покойно стало — до боли, до дрожи в коленках, до того, что слёзы подступили, глупые, ни с того ни с сего. Стою, дышу. Вдыхаю влагу, озон, запах мокрого дерева и чего-то далёкого, почти забытого.

А ветер тянет с севера, сыростью, тиной, чем-то первобытным — от него пахнет ледниками и вечной мерзлотой. Вспомнились сразу годы, девчонкой ещё, с дедом на Подкаменной Тунгуске. Тот тоже молчал. Молчал и учил слушать. Рыбу, ветер, себя. Помню, как мы сидели в лодке, и дед вдруг говорил: «Слышишь, как вода дышит? Она тебе всё скажет, только не перебивай». А я не слышала, я вертелась, хотела скорее удочку вытащить, а он клал руку мне на плечо — тяжёлую, шершавую — и заставлял замереть. И тогда, сквозь плеск и крики птиц, я начинала различать тот самый низкий гул, который идёт из глубины, от самого дна. Слушать, чтоб не сгинуть, не потерять среди шума да суеты ту самую единственную тишину. Она, знаешь, не в отсутствии звуков, она — когда звуки становятся музыкой, а ты — лишь струна.

Потом катер прошёл, волной накрыло — хлестнуло по спине, по затылку, холодом и солью (хотя здесь вода пресная, но мне почудилась соль). Дед крякнул, поправил шапку — старую, ушанку с оторванным козырьком — и улыбнулся. Мне! Сгоряча, по-свойски, как своей. А ведь незнакомы.

Впервые вижу этого человека, и, может, больше никогда не встречу. Но улыбка его была как зарубка — острая, прямая, без тени лукавства. В ней было всё: и принятие, и прощение, и какая-то вековая мудрость, от которой внутри разлилось тепло, хотя на дворе сырость и ветер.

Ушла я. Не попрощалась, не кивнула даже — постыдилась нарушить его одиночество, своё тоже нарушать не хотелось. Шагнула с причала на мокрую тропу, и трава хлестнула по голеням. Оглянулась — он всё сидел, сгорбившись, и поплавок по-прежнему не двигался.

А затесь осталась. Так и храню: мокрый причал, дед с удочкой, улыбка ни за что. Зачем? Не знаю. Но чувствую — она мне нужнее хлеба. Как ту затесь на дереве — вроде бы зарубка, а дорогу показывает.

Не карту, не компас, а именно дорогу — ту, что внутри, где перепутья и развилки, где страх и надежда спорят до хрипоты. Теперь, когда тошно или пусто, я закрываю глаза и вижу: серое небо, неподвижный поплавок и дедову улыбку. И становится легче. Потому что настоящие затеси не на стволах — они в нас, и гниют не от времени, а от нашей глухоты.

Иду дальше. Ногами по грязи, душой по той самой тишине. Иду, и пока она есть — ничего не страшно.