Представляем нового участника фестиваля "Астафьев для всех". 

Андрей Юрьевич Платонов живет в городе Волжск (Республика Марий Эл). По образованию он экономист, при этом 20 лет из своих 35 пишет стихи и прозу. 

Андрей Платонов - автор двух поэтических сборников; его произведения печатались в городских и региональных периодических изданиях, в том числе альманахе "Литературный мост" и литературно-художественном журнале "Пять стихий"; участвовал Андрей Платонов и в различных творческих конкурсах. 

"Я думаю, что в нашей жизни есть место чуду. Нужно лишь поверить в него. И эту веру я стараюсь донести до своих читателей", - написал нам Андрей Платонов. 

Вера в чудо и человеческую доброту воплощена и в его литературной миниатюре "Рождество", присланной для номинации "Моя затесь". Мы печатаем ее с небольшими сокращениями. 

РОЖДЕСТВО

На зимней лесной опушке показалась медленная процессия. Деревенька, прижавшаяся к лесу, пришла в движение. Люди, поначалу опасливо смотревшие в окна, выходили на улицу.

Несколько человек шли впереди, возглавляя понурое шествие грязных и оборванных людей, еле перебиравших ногами и старавшихся не смотреть по сторонам. Это были немецкие пленные солдаты, шедшие в неизвестность, но ещё державшиеся за свои жизни. Кто-то упал в вытоптанную колею и так и остался лежать. Немногочисленный отряд, сопровождаемый окриками солдат, вошёл в деревню. «Смотрите, да это ж фашистов ведут!» – крикнула дородная женщина, стоявшая у первого дома. «Что, довоевались? – приосанился стоящий рядом дед, выпятив грудь и энергично грозя пленным сжатой в кулак рукой. – У меня сын таких, как вы, будет бить, покуда совсем не кончитесь!» «Мы свою землю не отдадим! – кричала молодая женщина, схватившая снежный комок и запустив его в толпу. Платок слетел с её головы, волосы растрепались ветром, а раскрасневшееся лицо пылало ненавистью. – У меня муж на фронте погиб, а детей я одна поднимаю. И всё из-за вас, иродов проклятых!»

Гул людских голосов всё нарастал. Сбежались деревенские мальчишки. Крича и улюлюкая, они на бегу хватали неровные комья снега и запускали их в пленных, не пытавшихся увернуться. Ещё месяц назад бывшие палачами, ныне они стояли перед разъяренной толпой и лишь тесно жались друг к другу. «Раз этих ведут, значит, убёг фриц. Поделом вражине», – говорил кто-то. И так думали многие: война, так или иначе, ударила по каждому…

Один немецкий солдат смотрел в ясное январское небо. Он не жался к своим товарищам, не сжимался от страха и неизвестности, но взгляд его был наполнен неподдельной болью. Кто ж знает, какие мысли проносились в его голове, но внезапно он протянул руку к бушующей толпе и на ломаном русском произнес: «Млеко, яйки подавите...» Хотя, скорее, прошептал, ибо обессилевшие от голода и мороза пленные с трудом могли выговорить и несколько слов. Он сунул руку в карман и достал оттуда какую-то самодельную свистульку. На ладони протягивал игрушку то снующим неподалеку мальчишкам, то обращал к стоявшей поодаль толпе. «Млеко, яйки», – ещё раз произнес пленный. Один мальчишка помладше подошел было из любопытства поближе, но его отдернула подбежавшая мать. «Совести у вас нет, окаянные! – крикнула женщина. – Мы тут с голоду погибаем, а вам ещё и хлеба подавай!» Пленный опустил руку. Свистулька растворилась в снегу.

«Уведите их, братцы. Не рвите душу, родненькие», – толпа снова заволновалась. «Пойдём, фриц, чего застыл», – солдат подталкивал пленных. Еле перебирая ногами, они двинулись вперед.

У края дороги стояла старушка. В руках она держала маленькую хлебную корочку. Она долгое время прятала под ее подушкой, обретая в этом кусочке надежду и силы жить дальше. «Милая Анечка», как ее прозвали в деревне, чувствовала, что силы уходят день ото дня. «Пережить бы это Рождество, а там уж как Бог даст», – повторяла она про себя. Сын её Ванюшка был единственной в жизни отрадой. Он ушёл на фронт ещё в первые дни войны и служит сейчас где-то, родненький. Анечка верила, что он жив. Она просто знала это. И денно и нощно молясь пред лучиною, не плакала, но лишь просила Бога дать ей увидеть сыночка живым. Ведь Он слышит ее и не оставит. Вот и в утешение дал ей эту корочку хлеба. «Если будет воля Божия, то и всё в мире управится», – любила повторять она женщинам, заглядывающим к ней в гости, чтобы поделиться своими горестями. Иной раз та или иная живая душа, захлебываясь в рыданиях, лишь повторяла: «Только скажи, как же дальше жить?» – «Просто верь, и всё управится», – обычно отвечала Анечка. И обнимала страдалицу, точно родную дочь, которой у неё никогда и не было.

Старушка медленно шагнула навстречу пленным. В глазах вновь потемнело, по щекам впервые за долгое время текли слёзы. Сделав шаг к опустившему голову пленному, она протянула ему свою корочку, тихо промолвив: «Держи». Немец непонимающе смотрел на неё. Казалось, он сам не верил, что кто-то делится с ним пусть и маленьким, но кусочком хлеба. «Держи, держи. Она тебе поможет». Перед нею был живой. Живой человек. Как и её Ванюшка, как и сам Господь, пришедший в мир когда-то. Ведь и он – тоже чей-то сын. Наверное, и его сейчас ждет дома мать. Пусть и заблудший, но ведь человек. Анечка улыбалась пленному, словно видя в нём отражение своего сына. Пулей не сломленный, Ванечка обязательно вернётся, постучит в покосившуюся дверь, а потом войдёт, стряхивая снег на пол и оглядываясь вокруг. И скажет: «Ну и заживём мы теперь, мама». Ведь война всё равно закончится. И правда будет за нами, ведь в ней вся сила. И Господь силен в правде, она это знала.

Пленный осторожно протянул руку и бережно застывшими от холода руками взял корочку, словно в ней была вся его жизнь. Да она и была в ней, ибо обессилевшие и павшие его товарищи уже лежали поодаль, припорошенные мерно падавшим снегом. Вот и не поднимутся они уже никогда, навсегда оставшись на чужбине. Жизнь утекала сквозь пальцы, подобно рассыпавшемуся в руках снегу.

Вокруг воцарилась тишина. Ещё недавно кипящая негодованием толпа словно схлынула, с удивлением глядя на сутулую старческую фигурку, медленно шагавшую к своему домишке. Дети уже не бегали кругами вокруг пленных, а жались к своим матерям, которые, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрели вслед Анечке. Один старик протянул: «Эээххх, родная душа», – и смахнул набежавшую слезу. Какая-то женщина зарыдала и со словами «мир Божий тебе» принялась крестить вслед старушке. Пленный же медленно поднёс малый сухарик к лицу и осторожно вдохнул уже позабытый запах хлеба. Он стоял так и плакал, словно в далёком детстве. Уже не боясь окружающих и не стыдясь своих слёз. Коснувшись корочки губами, он вздохнул и положил её в карман.

Анечка же медленно опустилась на стул у окна и в разрисованное морозным узором окно смотрела на улицу невидящим взглядом. Сегодня было Рождество. И все медленно расходившиеся по своим домам думали о чём-то своём. Улица опустела. Лучины давно догорели, но в сердцах людей сегодня затеплилось нечто большее, чем просто огонёк надежды. Они верили, и эта вера крепла в них. Ведь если Анечка так сказала, значит, всё будет хорошо. «Она не соврёт», – обычно говорили себе утешенные ею женщины. И сегодня каждый ощущал истинное значение Рождества и веры в чудо. Даже немцы, до конца не понимавшие жертвенность одной бедной старушки, перевернувшей весь мир в глазах односельчан.

«Ну, вы это, ступайте уже, – повторил солдат. – Нечего народ смущать». Пленные неровным строем двинулись дальше. Молчание нарушало лишь их дыхание да судорожные попытки согреть им заиндевевшие руки. Путь их будет нелёгким, и дойдут ли они – никто не знал.

А война закончится. Никто не знал, когда наступит заветный час, но все понимали, что нужно обязательно дожить до него. И Анечка, сидя у окна, всё с надеждой смотрела на улицу, ожидая увидеть вдали широкоплечую фигуру Ванюшки. И пусть под подушкой не будет заветного сухарика, утешавшего ее в минуты отчаяния, отгоняемого молитвой, – главное, что наступило это Рождество, новое Рождество её жизни. Значит, и сына она дождётся. Ведь если верить, то и всё управится.