Продолжаем публикацию повести кандидата исторических наук, ведущего специалиста по истории Сибири Игоря Федорова "Об Ивашке Фокине, казачьем сыне  из Овсянки на Енисее".

Предыдущие главы и пояснения к повести опубликованы по ссылке. 

Проиллюстрировал книгу Никита Бихерт. 

 

Пасха в тот год выдалась ранняя, даже лёд на Енисее ещё не пошёл. На Страстной седмице, как обычно по вторникам, Иван Фокич Фокин, десятник овсянский, уехал в Красноярск в приказную избу, для отчёта да новых поручений. Но вернулся не в среду по обыкновению, а в тот же день к вечеру, даже к куму не заехав. Сразу послал Ивашку за Марком Хомяковым. Усадив обоих в горнице за стол, он пристально посмотрел на них, как бы силясь что-то понять.

– Ну, Марчка, слушай мой наказ, да и ты, сынку, тоже, – наконец проговорил Иван Фокич. Голос его был хоть и твёрдый, но задумчиво встревожен. – Собирайтесь в дорогу. Завтра по́рану поедете в Красноярск, в прика́зную избу, к самому воеводе Григорию Ивановичу Шишкову. Ты, Ивашка, на Гнедке, а ты, Марчка, в своей повозке, да запряжёшь лошадку мугальскую, что тебе на воеводском дворе дали.

Помолчав немного, Марк всё же насмелился спросить:

– Ты объясни толком, Иван Фокич, что случилось, зачем мы с Ивашкой самому воеводе понадобились? Да и дорога-то ненадёжная, вот-вот лёд на Енисее пойдёт.

– Вот потому-то и надо спешить. Службу срочную вам воевода уготовил, а какую, он всё и расскажет. А сам я мало что знаю.

И не торопясь Иван Фокич рассказал о том, как приехал в прика́зную избу, пошёл по обыкновению к атаману Михаилу Дементьевичу Злобину, а тот его сразу повёл к воеводе. Воевода велел немедля возвращаться домой да отправить к нему Марчку Хомякова с Ивашкой. Выйдя от воеводы, Иван Фокич пытался что-либо узнать у атамана да приказных, что на дворе толклись, да толком-то ничего и не узнал. Понял только, что предстоит им дорога дальняя, по Енисею, потому как как старший подьячий Семён Яковлевич Парфентьев велел ему поторопить братьев Устюжаниных, струговых дел работников овсянских, заказ воеводы, струг ертаульный, к маю исполнить, чтобы к Николе вешнему уже плыть на нём можно было.

Наутро в среду, едва стало светать, Марк с Ивашкой уже отправились в путь. Приехав на воеводский двор, сразу пошли к прика́зной избе, где их встретил караульный казак. Узнав, кто такие, велел им ждать. Вскоре пожаловал и сам воевода Григорий Иванович Шишков с подьячими да другим приказным людом. Здесь же был и атаман Михаил Дементьевич Злобин.

– Что стоите, ступайте, уж в избу, – окликнул овсянских старший по караулу.

Марк с Ивашкой переминаясь с ноги на ногу встали у порога: чай не каждый день у воеводы на глазах быть. Сняв шапки, низко поклонились, да перекрестились на образа́.

– Ну что, казаки, проходите, садитесь на лавку да не робейте, – с улыбкой пригласил их воевода. – Вот какое дело я вам поручаю, да не простое дело, а государево.

В полной тишине голос воеводы звучал по-особенному проникновенно и важно. Все слушали с почтением и вниманием, а Марк с Ивашкой и вовсе замерли, не понимая ещё до конца, что всё это им и предстоит исполнить.

Суть дела заключалась в том, что Тобольский воевода боярин Алексей Петрович Головин прислал наказную память, в которой велел составить чертёж Красноярского уезда и пограничных отдалённых земель. А для этого отправить по разным сторонам служилых людей с рисовальщиком. Да держать этот замысел в тайне, дабы ни ясашные, ни какие другие татары не ведали, что земли их на чертеже бумажном изображены будут. А для этого придумать для служилых важное поручение, которое они официально и будут представлять.

– Так вот, Марчка, решили мы тебя отправить вверх по Енисею на струге ертаульном, сколь дойдёшь. Казак ты бывалый, опытный. И приказать можешь, да и в случае нужды сам решить дело. Вон как на Масленицу снежный городок оборонял, до сих пор мои служилые кряхтят да бока потирают, тебя вспоминая. А рисовальщиком возьмёшь друга своего младшо́го, Ивашку Фокина. Рисовать он умеет, в прошлом годе на бересте угольком такой чертёж сделал, почище чертежа Петра Ивановича Годунова будет, однако, – при этом Григорий Иванович ободряюще улыбнулся совсем уж растерявшемуся Ивашке.

А дальше воевода рассказал об официальном деле, которое им для прикрытия будет. За последние годы много служилых красноярских да других православных душ в полону кыргызском оказались. Терпят там они нужду лютую и горести разные. Вот и надо бы им помочь в родные края вернуться, и царю-батюшке ещё верой и правдой послужить, да и к кресту православному душой прильнуться. А для этого разузнать – кого можно выкупить и за сколько, кого обменять на тех кыргызских пленников, кто у русских в холопах оказался. Вот для этого и посылается отряд казаков на струге ертаульном в верховья Енисея, а старшим назначается десятник конной сотни Марк Евстафьевич Хомяков.

Тут Марк, не выдержав, крякнул от удивления. Первый раз в жизни воевода его по имени-отчеству назвал:

– Дак ведь я, чай, казак простой, не десятник, – выдохнул он пересохшими вдруг губами.

– Да ты не перебивай воеводу, а слушай, – хоть и строго, но не злобно осадил его Григорий Иванович.

И, обратившись к подьячему, велел зачитать грамоту о назначении казака конной сотни Марка Хомякова, сына Евстафьева, десятником в полусотню пятидесятника Петра Пятого Муруева конной сотни атамана Михаила Дементьевича Злобина.

– Ну а теперь самое главное, – продолжил воевода. – Поплывёте на струге ертаульном, который я в Овсянке ещё по осени велел изготовить. Поторопишь там людишек струговых овсянских, да в помощь к ним возьмёшь двух служилых из Красноярска – казаков конной сотни Петрушку Шахматова да Родьку Сиротинина, они потом с тобой и поплывут. Да возьми овсянских казаков с собой, толковых, человека четыре. Сам определишь да подьячему скажешь. Он составит наказ, что к тебе в подчинение переходят.

– А я как же, – ели слышно вымолвил Ивашка, – я ведь пером и чернилами да на бумаге, никогда не писал.

– Ничего, сегодня весь день и будешь учиться, – и отдал приказ Семёну Парфентьеву, старшему подьячему. – Забирай к себе Ивашку до вечера для обучения письму чернильному.

– Ты же, Марчка, пока останешься здесь, казну походную тебе определим, жалованье получишь на всех своих людей, да о других делах важных потолкуем, – продолжил воевода. – Ночевать будете в съезжей избе, что на дворе моём, воеводском. А завтра отправляйтесь в Овсянку, да приступайте, немедля, к делу государеву.

Выйдя с Семёном Яковлевичем Парфентьевым в длинные сени прика́зной избы, Ивашка первым делом спросил у него про чертёж Петра Ивановича Годунова, но тот только руками развёл:

– Слыха́л я об этом краем уха, а видеть не видывал. Говорят, что у воеводы тобольского, всей Сибири управителя, висит в воеводской избе во всю стену чертеж на холсте писанный, а на нём всей Сибири реки да города с острогами красками прорисованы.

А надобно заметить, что к тому времени чертежи да рисунки различных мест сибирских почитай уже в каждом уезде были. Кто как мог, рисовал окрестности своих городов да острогов, да пути водные иль пешие до соседних селений. Но чтобы чертёж всей Сибири – такое дело даже вообразить никто не смел, не то что за него взяться, пока не назначили в Тобольск воеводой московского стольника Петра Ивановича Годунова, видного государственного и военного деятеля из боярского рода Годуновых. Немного он управлял Тобольским разрядом, почитай административным и православным центром всей Сибири, но сделать успел многое, даже перепись населения уездов Сибирских, в том числе и нашего, Красноярского. Но, наверное, главным его делом стало составление в 1667 году первой общей карты всей Сибири, от Уральских гор до Тихого океана, который он назвал ««Чертеж всей Сибири, збиранный в Тобольске по указу царя Алексея Михайловича». В наше время карту эту, с лёгкой руки Семёна Ульяновича Ремезова, выдающегося энциклопедиста Сибири XVII века, называют Годуновским чертежом.

Чертёж, рисованный цветными красками на холсте размером 3 на 2 аршина, был создан на основе данных, собранных в различных сибирских городах, и прежде всего рассказов бывалых людей – землепроходцев. Чертёж сопровождался обширным описанием, своего рода научными примечаниями составителей. Описательная часть помещалась «по статьям в кругах», т.е. в специальных клеймах, кругах-картушах. Клейма с текстом – на полях («околь того чертежу»). Размеры кругов были достаточно велики для того, чтобы вместить текст нередко обширных «статей». На чертеже в том числе были показаны места обитания различных народов Сибири (башкир, калмыков, киргизов, монголов, самоедов, саянцев и др.). Север на чертеже находится внизу, юг – наверху. Градусной сетки, как и на других русских картах XVII века, не было, поэтому главным географическим ориентиром были бассейны рек. Наиболее подробно представлен бассейн Оби. Последним по времени событием, указанным в описательной части чертежа, является нападение на Тару 27 августа 1667 года «калмыцких воинских людей», во время которого «многих русских людей по пашням те калмыцкие люди побили и в полон поймали».

Подлинник чертежа 1667 года по каким-то причинам не был послан в Москву. Вместо него были изготовлены и отправлены из Тобольска небольшой по размерам чертёж, приблизительно 9 на 7 вершков и «Роспись против чертежу Сибирской земле», заменяющая «слово в слово» клейма-круги подлинника. Эти документы были доставлены 3 января 1668 года в Сибирский приказ, а царю их непосредственно передал судья Сибирского приказа Родион Матвеевич Стрешнев.

Оригинал чертежа до наших дней не сохранился. «Годуновский чертеж» известен лишь по рукописным копиям XVII века: две русские копии, три шведские, вычерченные тайком в Москве членами посольств, и две немецкие. Известно также, что многогранный деятель эпохи расцвета Нидерландов Николаас Витсен, управляющий Ост-Индской компании и сподвижник Петра I, пользовался чертежом Сибири 1667 года при написании своей книги «Северная и Восточная Тартария», первого в Европе этнографическом и географическом описания сибирских земель и населявших их народов. Но если шведские и немецкие копии были сделаны также лишь с копии, хоть и царской, то русские – непосредственно с подлинника чертежа в Тобольске. Именно копиям, составленным Семеном Ульяновичем Ремезовым и его сыновьями Иваном и Леонтием, русская наука обязана сохранением этой первой обзорной сибирской карты.

Помолчав немного, подьячий со вздохом добавил:

– А воевода-то тобольский, Петр Иванович Годунов, много доброго сделал да по нау́шничанью попал в опалу царю-батюшке. А по дороге в Москву где-то и помер.

– Ну да пойдём, Ивашка, делу чернильному обучаться. Оно вроде дело-то, на первый взгляд нехитрое, но всяких премудростей в нём хватает, а тебе ведь не просто буквы писать, чертёж земель неведомых рисовать придётся, – и, дружески похлопав Ивашку по плечу, вошёл с ним во вторую горницу прика́зной избы, в которой и занимались делами красноярские подьячие.

Весь день Ивашка под руководством старшего подьячего Красноярской прика́зной избы Семёна Яковлевича Парфентьева учился письму чернильному.

Войдя в горницу и раздевшись, Ивашка с подьячим встали в красном углу перед иконой Божией Матери и сотворили «Отчу». Затем по православной традиции Великой среды прочли 50-й псалом («Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей»). Семён Яковлевич по памяти, Ивашка же прилежно повторял за ним.

– А теперь, Ивашка, помолимся Господу перед учением, – подьячий перекрестился и затянул, Ивашка, как мог, стал ему вторить: «Преблагий Господи, ниспосли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующаго смысл и укрепляющаго душевныя наши силы, дабы, внимающе преподаваемому нам учению, возросли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителем же нашим на утешение, Церкви и отечеству на пользу».

– Запомни, Ивашка, любое дело, в том числе и учение, с молитвы православной начинать надо. С Божией-то помощью всё лучше делается, – назидательно поднял указательный палец подьячий.

– Семён Яковлевич, а ведь я знаю эту икону, – тихо произнёс Ивашка, пристально вглядываясь в образ Богоматери. – Это икона Божией Матери «Зна́мение».

И Ивашка рассказал изумлённому подьячему о том, как на Прощёное воскресенье ездил к деду Овсянкину во Введенский монастырь на Берёзовке, как дед, сняв со своей груди, передал ему меднолитую иконку, отлитую в Тобольском городе с Абалацкой иконы Божией Матери «Зна́мение», которую деду когда-то басловил старец один, Нафанаилом звался.

–Вот она, иконка-то эта, – и Ивашка вытащив её из-под рубахи, показал подьячему. – Я её теперь ношу на груди не снимая, как дед велел.

– Да, – задумчиво протянул Семён Яковлевич. – Неисповедимы пути Господни.

И помолчав немного, добавил:

– Я ведь, Ивашка, родом с Новгорода Великого, что на реке Волхове возле Ильмень озера будет. Дед мой сыном боярским в Новгороде был, а мы с отцом моим Яковом в Сибири оказались, в Красноярском остроге. Отец здесь голову и сложил, а меня, молодого ещё, ну чуть старше тебя был, в прика́зную избу взяли, подьячему помогать. Так уж, почитай, тридцать годков с лишним прошло.

Задумавшись ненадолго, Семён Яковлевич рассказал о том, что в Новгороде жил на Ильиной улице, недалеко от Церкви Зна́мения Богородицы. Церковь эту специально построили для иконы Богородицы, которую после явленного чуда, спасшего Новгород от нашествия врагов ещё лет пятьсот назад, назвали «Зна́мение». Будучи мальчишкой он часто стоял перед иконой в церкви, молился, рассматривал образ Богородицы и святых, изображённых на полях иконы. А на оборотной стороне были изображены праведные Иоаким и Анна, родители Богородицы.

 

– Икона вроде и невелика, чуть больше 13 вершков в высоту да с 12 вершков в ширину, но до того была лепа, что зайдёшь бывалочи в церковь и только её и видишь. На дощечке перед ней была надпись – «Надеющияся на Тя, да не погибнем».

Вздохнув, подьячий продолжил свой рассказ:

– А когда мы в Сибири оказались с отцом моим Яковом, в Тобольском городе, зима уже началась, и нас отправили зимовать в село Абалак, верстах в пятнадцати от Тобольска. Меня определили работником в местную церковь – дрова колоть да печь топить, воду носить да помогать по хозяйству попу местному, отцу Лариону. Так вот церковь-то эта называлась Знаменской, и в ней находилась чудотворная Абалацкая икона Божией Матери «Зна́мение».

Здесь подьячий, сделав паузу, попил немного воды и продолжил:

– Я, конечно, рассказал отцу Лариону о нашей Новгородской иконе «Зна́мение», он слушал внимательно да всё записывал на бумагу. Даже просил меня нарисовать Новгородскую икону и с лицевой стороны, и с оборотной. Отличалась Абалацкая Богородица от нашей Новгородской тем, что по сторонам Пречистой Девы были добавлены фигуры святителя Николая Угодника справа и преподобной Марии Египетской слева.

Посмотрев на Ивашку увлажнившимися от щемящих душу воспоминаний глазами, подьячий умилённо проговорил:

– Богомольцев же в эту церковь, несмотря на холод и отдалённость, шло немало. Останавливались кто где по избам местных крестьян, кто на день приходил, а кто и на неделю. А отец Ларион всё записывал, какие чудеса явила им икона Матери Божией.

– Помню, учил он меня, – продолжил Семён Яковлевич. – Воздетые руки Богородицы – знак молитвы и заступничества. Так Богородица предстаёт перед Сыном, молясь за весь род православный. Красный цвет мафория Богородицы означает царское достоинство и кровь мученичества, а синий хитон под ним – святость и небесную чистоту. Круг на груди Богородицы – вместилище Божества, так в недрах Богородицы воплотился Спаситель. Посередине круга изображение Христа в отроческом возрасте со свитком в левой руке – это символ знаний и учения.

– А лет пятнадцать назад, – вспоминал дальше Семён Яковлевич, – как раз мы перепись Красноярского уезда закончили, приехал по осени гость один тобольский с товаром разным церковным. Много чего там было, и свечи восковые, и ладан благовонный, и масло лампадное. А главное, привёз он несколько икон, в Тобольске писанных. Среди них была и эта, список с Абалацкой иконы Божией Матери «Зна́мение». Вот наш воевода, Алексей Иванович Сумароков и купил её за двадцать семь алтын серебром. А когда уезжал в Москву, мне её передал. Вот с тех пор она тут в красном углу и обретаетца. – Ну да ладно, Ивашка, всего не перескажешь. Давай-ка нашим делом займёмся, обучением письму чернильному, – голос Семёна Яковлевича вновь потвердел, а глаза высохли.

Поначалу подьячий показал Ивашке, как перья для письма да черчения готовить. Дело с первого взгляда вроде нехитрое, ан нет, своих премудростей ох как много оказалось. Перво-наперво надо заготовить перья. Перо должно быть ухватисто, чтобы при письме его удобно было держать в руке. А для этого годятся гусиные или лебединые маховые перья, имеющие объёмный толстый полый стержень. Впрочем, при нужде можно использовать перья тетеревиные и даже орлиные. Если пишешь правой рукой, то перья бери из левого крыла, так держать удобней. Из всего крыла для письма годилось лишь три-четыре пера.

– Вот тут у меня, Ивашка, для тебя специально припасены гусиные да лебединые перья, два десятка. Сейчас мы с тобой очинкой займёмся, – проговорил Семён Яковлевич, доставая перья из подголовника, небольшого сундучка со скошенной откидной крышкой.

Но перед очинкой, то есть затачиванием кончика пера, перо надо было подготовить. Вначале с него обрезали часть бородки, чтобы удобнее было браться за стержень. Затем перо недолго, минут десять, кипятилось для обезжиривания в щёлочи, вываренной из золы. Высушенное перо обжигалось и закаливалось в песке, раскаленном на угольках.

– Вот теперь, Ивашка, кончик пера готов к очинке, а для этого у меня есть чюгрей, специальный нож, – и Семён Яковлевич достал из того же подголовника небольшой ножик со стальным лезвием и костяной рукоятью, украшенной финифтью.

– Вишь, лезвие полулунной формы, само стальное, а на рукояти узор разноцветный, цветок это, тюльпан называется. В Соли Вычегодской сделано, что недалеко от Устюга Великого, в мастерских купцов Строгановых, а я по случаю здесь в остроге у торговых людей пару таких приобрёл. Лезвие у него до того острое, волосок разрежет, – подьячий с удовольствием цокнул языком и передал чюгрей Ивашке.

– Держи, а я себе другой такой же возьму. Делай как я, да будь осторожней, не обрежься, – и подьячий срезал у пера наискось кончик с наружной стороны, а затем до половины – с внутренней, так, что получился полукруглый желобок. Под ножом обнажилась пористая поверхность, которая хорошо впитывала чернила.

– А сейчас самое важное, – и подьячий надрезал середину желобка, сделав щель для вытекания чернил. – Эта щель, Ивашка, расщепом зовётся.

– Для рисования аль черчения правильная очинка и расщеп особенно важны, – назидательно подняв указательный палец, продолжил подьячий. – Перо для рисования должно иметь особо тонкий расщеп, а там ты уж сам поймёшь, что и как. Нажмёшь сильнее – толще линия, нажмёшь слабее – потоньше будет.

–А вот это, Ивашка, каламарь, – доставая из подголовника небольшой плоский сосуд, проговорил Семён Яковлевич.

Сосуд был из бронзы в форме плоского флакона с ушками по бокам, через них продет кожаный шнурок. На стенках изображены диковинные цветы да листья, вписанные в арку. Закрывался сосуд фигурной пробкой на резьбе.

Премудрость заключалась в том, что, когда окунаешь перо в каламарь, надо следить за тем, чтобы набралось не очень много чернил в перо, иначе делается очень жирная линия, которая потом расплывается на бумаге. Но и следить за тем, чтобы чернил в пере было в достатке, а то линия становится очень тонкой и бледной. Чернила в пере заканчивались быстро, примерно через 6-7 букв. Перья требовали частой очинки, поскольку кончик пера от трения о бумагу не только скрипел, но и постоянно стачивался. Если при письме появлялись помарки, их подтирали специальным скребком.

Чернила же красноярские подьячие-писари делали из чёрного берёзового гриба. Для этого его очищали от коры, разрезали на небольшие дольки и несколько раз кипятили вместе с кусками древесины два-три дня, каждый раз охлаждая настой. Для насыщенности цвета в кипящий настой кидали ржавое железо или кусочки купороса. Затем в полученный буро-коричневый отвар добавляли камедь лиственницы.

– Ну а теперича, Ивашка, пора и к главному делу приступить, – и подьячий пододвинул к нему стопку чистой бумаги. – Здесь 24 листа, то есть одна десть. Двадцать дестей составляют одну стопу, так что в стопе 480 листов. Бумага разрезана в четверть дести, это четыре вершка в ширину и пять вершков в длину. Чтобы чернила не растекались, я её проклеил рыбьим клеем.

Ивашка бережно взял один лист бумаги. Была она светлая, с желтоватым оттенком. Внимательно осмотрев весь лист, Ивашка в середине правой верхней половины заметил немного вдавленный рисунок.

– Что это, Семён Яковлевич? – указывая на рисунок, спросил Ивашка. – Похож на оловенник, как у нас дома. Матушка, Устинья Ивановна, в нём церковное вино для праздников хранит.

– Это Ивашка, филифань, клеймо такое, означает, что в каком-таком царстве-государстве эту бумагу сделали. То, что ты оловенником назвал, это кувшин, значит, во французской сторонке сделана.

Взяв из подголовника другую стопку бумаги, подьячий вытащил из неё один лист и подал Ивашке:

– А это голландка, из голландской сторонки значится будет. Вишь на ней филифань какая, на шутовской колпак похожа, так и называется – «под дураком», – ухмыльнулся подьячий.

Затем он достал ещё одну стопку бумаги и усторожливо дал один лист Ивашке:

– Вот тебе и самая дорогая бумага – александрийская зовётся. Она и размером побольше будет, в большую десть, и побелее, да потолще. Это, Ивашка, тебе для чертежу землиц немирных, что в верховьях Енисея.

После того как Ивашка опробовал письмо чернильное на бумагах разных, Семён Яковлевич похвалил его:

– Молодец, Ивашка. И рука у тебя твёрдая, и глаз остёр, перо держишь ловко, линии чертишь ровные. Пора и за серьёзную работу браться, отпись составлять будешь. Видишь на столе подголовник стоит, – и подьячий пододвинул к Ивашке сундучок с откидной скошенной крышкой. – А в нём всего полно для дела чернильного. С собой всё это в дорогу-то и возьмёшь.

У Ивашки аж дух захватило. Сроду он таких вещей красивых не то что в руках не держал, а и в глаза не видывал. А тут ему такое богатство в дорогу дают.

– А что за отпись такая, как составлять-то её? – только и смог выдохнуть Ивашка.

– Да не вздыхай ты так, сейчас всё и расскажу, – успокоил его подьячий.

Семён Яковлевич вытащил из подголовника всё, что в нём было:

– Ну, Ивашка, давай всё укладывай сам да в отпись записывать будешь.

Вначале Ивашка взял чистый лист и под диктовку Парфентьева начал старательно выводить: «7194 года месяца апреля в семнадцатый день. Отпись. Подьячий красноярской прика́зной избы Семён Яковлев Парфентьев выдал, а казачий сын из Овсянки Ивашка Фокин принял». А затем уж все вещи перебрал, рассмотрел и в отпись занёс. Больше всего понравился Ивашке сам подголовник – небольшой дорожный сундучок со скошенной крышкой из сосновых плашек. Название «подголовник» было связано с его основным назначением: в дороге его подкладывали под голову, чтобы не украл кто или незаметно не вскрыл замок во время сна. Крышка была из двух частей на шарнирах: узкой, параллельно дну, и широкой, наклонной. Снаружи подголовник был окован железными полосами с узорчатыми прорезями, под которые для красоты были подложены пластинки слюды, подсвечивающие узор. На боковых стенках размещались металлические ручки-скобы овальной формы. Особое удивление и восхищение Ивашки вызвал замок, встроенный в лицевую стенку подголовника, и железный ключ к нему. Отверстие для ключа закрывала фигурная железная пластина. Ключ был на кожаном прочном шнурке.

– Надевай ключ на шею, не показывай никому да не снимай, – поучал подьячий Ивашку, передавая ему ключ.

Внутри подголовник был разделён на отделы с помощью деревянных пластин. Был у него и тайник в виде второго дна.

– Вот в этот тайник, Ивашка, ты и будешь класть чертёж землицам немирным, – для пущей важности шёпотом проговорил Семён Яковлевич.

Так весь день до самого вечера, с небольшим перерывом на обед, учился Ивашка у подьячего Семёна Яковлевича Парфентьева делу чернильному.

Тем временем Марк Хомяков с головой окунулся в подготовительную суету.

После того, как воевода Шишков отпустил всех из прика́зной избы, он оставил только Марка Хомякова да Петра Муруева:

– Вот что, Марчка. Пятидесятник твой, Петрушка, Пятого сын, поможет тебе в дорогу собраться. Казак он опытный, мно́гажды походом ходил в немирные землицы да ясак не один год собирал. Он тебе и совет добрый даст, и делом поможет, – голос Григория Ивановича был спокойным и деловым. – Хоть сам-то Петрушка и из брацких людей (то есть бурят. – Прим. ред.) да сызмальства в Красноярском остроге растёт, новокрещён. Отец его приёмный, казак Пятой Сидоров, воспитал его настоящим казаком, так он ещё и в делах ловок да увёртлив.

Слушая слова воеводы Пётр Муруев был невозмутим, только по обыкновению улыбался своей отрешённой улыбкой, да почёсывал реденькую бородёнку.

– Но запомни самое главное. Вернуться с чертежом верховья Енисея вы должны не позже нового года (в XVII веке он начинался 1 сентября. – Прим. ред.). Боярин Алексей Петрович Головин, воевода Тобольский, велел все чертежи нашего Красноярского уезда осенью к нему в Тобольск доставить, – и, помолчав, воевода добавил: – У тебя Марчка, почитай самый тяжёлый поход будет. Ну да с Божьей помощью справишься, да и Петрушка тебе пособит, – уже с улыбкой закончил Григорий Иванович.

Весь день у Марка прошёл в хлопотах. И казну на всех своих служилых, да на расходы непредвиденные получил, и зелье да свинец для огненного боя заготовил, мушкеты с пищалью, да саблю с пикой новенькие, в боях ещё не побывавшие, ему с воеводской избы выдали. А поминки разные для людей ясашных да кыргызов, а стругового припаса, а одежды да обуток – всего и не перечислишь. И везде ему помогал Петр Муруев. Со всеми умел договориться, где посулами, а где и угрозой. Всё знал в остроге, где у кого, что взять, а где и прикупить подешевле.

– Ты, Марчка, главное понять должен, – хитро сощурил он и без того свои узкие глазёнки. – Татары ясашные да кыргызы с джунгарами, уважают тех, на ком одежда дорогая да украшения разные, особенно на оружии. Пойдём ко мне, там подберём тебе кафтан дорогой с поясом да сапоги узорчатые.

Но главное, Марк по совету Муруева взял с собой в поход толмача толкового, Андрюшку Айканова. Он и по-татарски, и по-монгольски, и по-калмыцки немного знал. Да и надёжен был. Новокрещён, жена молодая в остроге с детьми малыми осталась.

Позже, уже в съезжей избе, что на дворе воеводском, Ивашка с Марком повечеряли немного постной пищей да и спать улеглись, умаялись за день.

По́рану к съезжей избе подъехали казаки конной сотни Петрушка Шахматов, да Родька Сиротинин, да толмач Андрюшка Айканов. Уложив все припасы да вещи походные на три повозки, съехали они с воеводского двора. Марк гарцевал впереди на молодом буланом коне нарымской породы, что купил намедни у пятидесятника Петра Муруева.

Выехав из острога в посад, остановились у Покровской церкви. Зашли помолиться на дорогу. Несмотря на ранний час, отец Пётр Савинов, поп Покровской церкви, уже читал молитву, принятую в Чистый четверг:

– Хлеб приим в руце предатель, сокрыто тыя простирает, и приемлет цену Создавшаго Своими рукама человека, и неисправим остался Иуда, раб и льстец…

Казаки помолились, широко крестясь да низко кланяясь. Затем отец Пётр благословил их, перекрестил на дорогу и отпустил с Богом.

К обеду Марк с Ивашкой со своими новыми товарищами уже добрались до Овсянки.