На главном фото: иллюстрация к рассказу "Осенние грусти и радости" Елизаветы Разваляевой, лауреата первой премии фестиваля "Астафьевская весна 2026"

Ровно 60 лет назад, в майском номере журнала "Урал" за 1966 год, был опубликован рассказ Виктора Астафьева "Осенние грусти и радости" (в сокращенном виде рассказ печатался в январе того же года в пермской газете "Звезда").. Тогда он входил в недавно начатый писателем цикл "Страницы детства" и позже "выросший" в повесть в рассказах "Последний поклон". 

Вот эта публикация - познакомиться с ней (и, конечно, перечитать сам рассказ) можно по ссылке, ведущей на оцифрованный архив журнала "Урал". 

Рассказ "Осенние грусти и радости" становился предметом литературоведческих исследований - возможно, чуть реже, чем другие рассказы "Последнего поклона".  

Сегодня в рубрике "Научный взгляд" мы знакомимся с одной из работ, посвященных рассказу. Ее автор - кандидат филологических наук Елена Леонидовна Калинина, доцент кафедры русского языка и филологического образования Ленинградского госуниверситета имени А.С. Пушкина. 

С полным текстом статьи можно познакомиться по ссылке. 

Мы же публикуем избранные ее фрагменты. 

Символическое и конкретное в природных образах рассказов В.П. Астафьева

<...>

Важное место в рассказах цикла «Последний поклон» занимают образы природы. Проанализируем их композиционную роль и стилистические особенности с помощью методов лексико-стилистического, а также семантико-полевого анализа. <...>

В рассказе «Осенние грусти и радости» природные зарисовки носят конкретно-реалистический характер, помогают воссоздать картины сельской жизни. Произведение композиционно выстраивается вокруг одного из видов традиционной крестьянской «помочи» - заготовки капусты осенью. Эта огородная работа завершает обычно уборочные работы в целом, и ее сопровождает общественная помощь семьям в квашении капусты. В тексте рассказа находим подтверждение: «На исходе осени, когда голы уже леса, а горы по ту и другую сторону Енисея кажутся выше, громадней, и сам Енисей, в сентябре еще высветлившийся до донного камешника, со дна же возьмется сонною водой, и по пустым огородам проступит изморозь, в нашем селе наступает короткая, но бурная пора, пора рубки капусты <...> Картошка на огородах выкопана, обсушена и ссыпана на еду в подполье, на семена и продажу - в подвал <...> Одна капуста на огороде осталась, развалила по грядам зеленую свою одежду».

Данное описание выступает в рассказе в качестве вступления. Лексемы «леса», «горы», «Енисей», «огороды», с одной стороны, задают пространственные координаты: перед читателем предстает далекий сибирский поселок на берегу реки. С другой стороны, проступает лейтмотив осенней грусти, увядания, природного сна, что на лексическом уровне поддерживается цветовыми и пространственными признаками: «леса голы», «Енисей высветлился», «вода сонная», «горы выше и громадней».

Осенние изменения чувствует все живое - автор часто при описании деревенской жизни прибегает к образам животных. Так, летом «Шарик, всеядная собака, шнырял в гороховых зарослях, зубами откусывал и, смачно чавкая, уминал сахаристые гороховые плюшки. <...> Теперь Шарика на грязный, заброшенный огород и калачом не заманишь». И далее «среди огорода стоит корова и не то дремлет, не то длинно думает, тужась понять, почему люди так изменчивы в обращении с нею. Совсем еще недавно, стоило ей попасть в огород, они, как врага-чужеземца, гнали ее вон и лупили чем попало по хребту, ныне распахнули ворота - ходи сколько хочешь, питайся»; «куры тоже днем с амбара в огород слетают, ходят по бороздам, лениво клюют и порошат давно выполотую траву, но больше сидят, растопорщившись, с досадою взирают на молодых петушков, которые пыжатся, привстают на цыпочки, пробуют голоса, да получается-то у них срамота, но не милая куриному сердцу, атаманская песня задиры петуха».

Центральным образом зачина является образ капусты: «Одна капуста на огороде осталась, развалила по грядам зеленую свою одежду. В пазухи вилков, меж листьев налило дождя и росы, а капуста уж так опилась, такие вилки закрутила, что больше ей ничего не хочется. В светлых брызгах, в лености и довольстве, не страшась малых заморозков, ждет она своего часа, ради которого люди из двух синеватых листочков рассады выхолили ее, отпоили водою». Элементы олицетворения помогают передать колоритную картину - люди «выхолили» капустные листочки, как лелеют дитя, и теперь овощ, подобно сытому человеку, полон лени и довольства. Обращает на себя внимание обилие лексем, связанных с лексико-семантическими полями «вода», «питьё»: это существительные «дождь», «роса», «брызги», «вода», глаголы «опилась», «отпоили». Цветопись отрывка сконцентрирована на зеленом цвете, цвете капусты, - и это единственное зеленое пятно на опустевшем огороде.

Отметим также, что В. П. Астафьев, родившийся и выросший на селе, хорошо знает детали крестьянской жизни, например, ведение огорода. Эти конкретные детали отличают и рассказ «Осенние грусти и радости», в котором приводятся названия и характеристики многих огородных растений: «картошка на огородах выкопана, обсушена и ссыпана на еду - в подполье, на семена и продажу - в подвал. Морковь, брюква, свекла тоже вырезаны, даже редьки, тупыми рылами прорывшие обочины гряд, выдернуты, и пегие, дородные их тела покоятся в сумерках подвала поверх всякой другой овощи. Про овощь эту говорят в народе все как-то с насмешкой: "Чем бес не шутит, ныне и редька в торгу! В пост - редьки хвост!"» Фразеологизмы здесь передают мелкие подробности крестьянской жизни.

Обращает на себя внимание также употребление существительного «овощь» в женском роде, которое в одних словарях трактуется как просторечие, в других - как разговорный вариант, что, на наш взгляд, используется автором как средство стилизации под простую, крестьянскую речь.

Далее природные образы появляются в рассказе, сопровождая этапы заготовки капусты. Так, рубка капустных вилков сопряжена с приметой уходящей осени: караванами птиц, которые покидают на зиму сибирские края. И опять проявляется мотив осенней грусти, уступивший было место рабочему задору во время огородных хлопот: «Последние вилки вырубали уже за полдень и бросали их в предбанник. Бабушка убежала собирать на стол, мужики присели на травянистую завалинку бани отдохнуть и услышали в небе гусиный переклик. Все разом подняли головы и молча проводили глазами ниточку, наискось прошившую небо над Енисеем. Гуси летели высоко над горами, и мне почему-то чудилось, что вижу я их во сне, и, как будто во сне же, все невнятней, все мягче становился отдаляющийся гусиный клик, ниточка тоньшала, пока вовсе не истлела в красной, ветреную погоду предвещавшей заре. <...> От прощального ли клика гусей, оттого ли, что с огорода была убрана последняя овощь, от ранних ли огней, затлевших в окнах близких изб, от коровьего ли мыка, сделалось печально на душе». Лексемы, передающие значение исчезновения, угасания, создают своеобразный образный каркас отрывка: «последние» (вилки), «проводили» (глазами), «отдаляющийся» (гусиный крик), «тоньшала», «истлела» (ниточка гусей), «прощальный» (гусиный крик), «убрана» (последняя овощь). Таким образом, воплощается определенная суггестия, помогающая читателю проникнуть во внутренний мир героев рассказа и почувствовать осеннюю печаль.

Следующий фрагмент, в котором значительную роль получает природный пейзаж, относится к концовке рассказа и сопровождает окончание работ по засолке капусты, наступление зимы. «Зима совершенно незаметно приходила в село под стук сечек, под дружные и протяжные женские песни. Пока женщины и ребятишки переходили из избы в избу, пока рубили капусту, намерзали на Енисее забереги; в огородные борозды крупы и снежку насыпало: на реке густела шуга; у Караульного быка появлялся белый подбой, ниже которого темнела полынья. К этой поре и запоздалые косяки гусей пролетали наши скалистые, непригодные для гнездовий и отсидок места. <...> И однажды ночью неслышно выпадал снег, первый раз давали корове навильник пахучего сена, она припадала к нему, зарываясь до рогов в шуршащую охапку. Шарик катался по снегу, прыгал, гавкал, будто рехнулся. <.> Долгая, стойкая зима-прибериха снегами и морозами заклинивала деревенскую жизнь». Приметы наступившей зимы передаются соответствующими лексемами: «намерзали» (забереги), «крупа» (снежная), «снежок», «шуга» (на реке), «полынья» (в замерзшем Енисее), «снег», «морозы».

В финальном эпизоде своеобразно сходятся две логические линии: человек смиряется с естественным природным циклом и побеждает неумолимую холодную стихию трудом и взаимопомощью. Успешно заготовлен хлеб и овощи, значит, люди и животные переживут зиму, будут сыты: «Бабушка облегченно бросала крестики на грудь, шептала: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе, Господи! Теперь прозимуем». Развязка произведения, связанная с эпизодом дегустации капусты, строится на антитезе, которая была заявлена в самом названии рассказа «Осенние грусти и радости». Естественное чувство осенней грусти, тревога ожидания зимы в финале уступают место спокойствию и радостному чувству хорошо сделанной крестьянской работы.

<...>

Итак, анализ природных образов в рассмотренных рассказах позволил выявить две важные черты авторского идеостиля: использование пейзажных элементов в отображении конкретного географического пространства и символическое обобщение природных деталей, связанное с воплощением идейной стороны произведения.