Продолжаем публикацию художественно-исторической повести Игоря Федорова "Об Ивашке Фокине, казачьем сыне из Овсянки на Енисее".

Проиллюстрировал книгу Никита Бихерт. 

Предыдущие главы повести собраны по этой ссылке; в них вы найдете и "Словник", объясняющий значения слов и выражений, которые могут быть непонятны современному читателю (впрочем, те, кто следит за развитием сюжета, наверняка их уже запомнили). 

Глава, которую мы публикуем сегодня, называется

СКАЗ О ТОМ, КАК МАРЧКО С ИВАШКОЙ СНЕЖНЫЙ ГОРОДОК ОБОРОНЯЛИ

Ехали по пути санному из Введенского монастыря, от Берёзовки до Торгошино, не торопясь, почитай до самого обеда. И путь вроде недалёкий, вёрст 20 будет, и погодка солнечная да безветренная выдалась, да что-то не несли ноги Воронка, ели передвигал ими. А хозяин его, Ивашка, будто застыл в седле. Задумался глубоко, слова деда Овсянкина всё в голове перебирал да наказ его не снимать иконку, запавший в самую душу, не давал покоя. «Что же ждёт меня, если без бережения Матери Божией и не управиться? Какие-такие дела, на погибель али на славу – встретятся на пути?» – одолевали Ивашку мысли тяжёлые, не детские. И тяжесть этих размышлений и самого Ивашку сгорбила, и коня верного придавила.

Марчка, ехавший позади Ивашки на своей повозке, пару раз было хотел окликнуть юного своего товарища-попутчика, словом хлёстким разбудить-поторопить, да нутром почуял, что лучше не трогать его сейчас: видать, встреча с дедом непростой была.

Так и доехали бы в полусонье до самой деревни Торго́шинской. Да перед речкой Киковкой, за которой и начинается деревня, настигли их всадники, казаки красноярские, что на взятие снежного городка торопились:

– А ну, малец, посторонись! – гаркнул черноусый казак на гнедом жеребце и плёткой так закрутил, что в вершке над головой Ивашкиной просвистела. Да слово матерное добавил.

– Гы, гы, гы! – заржали, словно жеребцы, его сотоварищи, казаки красноярские, проскакав мимо опешившего Ивашки.

– Ах вы охальники! – запоздало выскочил из повозки Марчка, грозя кулаком стремительно удалявшимся всадникам.

– Ну а ты-то и в самом деле просыпайся, паря, – в возбуждении от незаслуженных насмешек прикрикнул он на Ивашку.

Но Ивашка уже и без всяких окриков взбодрился, разгорячился и готов был в погоню за обидчиком погнаться. Тут уж Марчке пришлось его успокаивать:

– Погодь, погодь, паря! Мы ещё повстречаем его, а там и посмотрим, каков он на деле али только языком чесать может.

Въехав в Торго́шино, Ивашка с Марчкой услышали зазывные речи да звуки жалейки (дудка, пастуший рожок. – Прим. автора.) с трещотками. Поехав на эти звуки, они вскоре оказались у казачьей избы с распахнутыми воротами. У ворот ряженые парни кричали-зазывали:

– А ну подходи, скорей заходи! Блины да пироги с печи, а горло квасом промочи!

Это работные люди красноярского целовальника старались вовсю.

Целовальник-то на праздник, на Прощёное воскресенье, откупил двор десятника конной сотни Романа Яковлевича Торгошина, а в амбаре устроил квасную избу.

Марчко с Ивашкой во дворе под навесом оставили лошадей, привязав их к коновязи и насыпав полные торбы овса. Сами же пошли в амбар, откуда уже доносились громкие голоса загулявших казаков.

В амбаре было тесно, шумно, по-праздничному суетно и весело. Люди, в основном Торгошинские да с окрестных деревень, сидели на деревянных лавках за наспех сбитыми столами, поскидав шубы кто под себя, а кто и на пол. Работники старались вовсю, но не успевали наливать кому квас, кому вино да подносить закуски. Захмелевшие от вина и очумевшие от спёртого воздуха да запаха верхней одежды, гуляки покрикивали на работников да криком же пытались что-то объяснить друг дружке. Несмотря на весь этот гвалт и шум, за столами царило настоящее веселье. Ивашка с Марчкой, с трудом протиснувшись, нашли себе место в углу. Марчка достал медный алтын и подозвал одного из работников. Тут же перед ними поставили горшок с горячей стерляжьей ухой, деревянные миски с ложками, на закуску – солёные грузди с луком и в сметане. На деревянном же подносе – куски вареной стерляди. В отдельной миске – крупно нарезанные ломти ржаного хлеба. И, конечно, главное блюдо дня – горячие блины, сдобренные маслом. Квас подали в глиняных кружках, Марчка взял себе ещё и винца горячего (так в XVII веке называли водку. – Прим. авт.) чарку (0,123 литра. – Прим. авт.). Тем временем веселье нарастало. Кто-то уж и петь взялся, перекрикивая голоса товарищей, кто-то, несмотря на тесноту, сплясать пытался что-то удалое, благо музыканты с дудками да трещотками время от времени заходили со двора погреться да усладить музыкой загулявших казаков.

Нарушила эту идиллию ватага городских казаков, человек семь-восемь, вошедших нарочито дерзко, чуть не выбив дверь. Бесцеремонно вытолкав музыкантов во двор и вызывающе растолкав подвыпивших сельчан, они заняли стол возле входа. В амбаре повисла недобрая тишина.

– Дядьку Марк, – неожиданно громко, так, что услышали все, раздался голос Ивашки. – Так это те самые казаки, что обогнали нас перед деревней, а вот и тот черноусый, что плёткой махал да бранился.

– О, гляди, проснулся малец, – глумливо обратился черноусый к своим спутникам и опять добавил слово бранное, чем вызвал у них хохот наглый, непотребный.

– Я ж говорил тебе, что встретим мы ещё этого словочёса, – спокойно сказал Ивашке Марк. – Ну что, варнак, пойдём на двор. Сам выйдешь али тебя за шкирку вытащить? – и слово то самое добавил.

Черноусый вскочил как ошпаренный. Повисшую тишину наполнил зычный голос целовальника:

– А ну, казаки, во двор живо все выходите, там и продолжайте свой разговор!

Ослушаться целовальника, даже в такой ситуации, не посмел никто. Почитай власти у целовальника поболе, чем у атамана будет. Только сам воевода-батюшка ему указ.

Все присутствующие потянулись на выход. Последними вышли Марчка с Ивашкой. Здесь после амбарного полусумрака при ярком солнечном свете кто-то сразу признал Марчку:

– Робята, глянь, дак это ж Марчка Хомяков! – раздался чей-то голос в толпе.

Марчка тем временем, расстегнув кафтан да сняв кожаный пояс, расправил широченные плечи и, разминая, стал сжимать-разжимать свои пудовые кулачищи. Черноусый казак заметно побледнел, да и бесшабашная дерзость его вмиг улетучилась. Об умении Марка Хомякова вести кулачный бой знал весь Красноярский острог.

Тут уж не на шутку заволновался целовальник:

– Постойте-ка, православные. Вы чо, забыли, день-то какой сегодня? Праздник большой да бой потешный, городок снежный брать-оборонять будем. Сам батюшка воевода Григорий Иванович с сыном Степаном Григорьевичем да женой своей законной приехали сюда из Красноярска. Ты, Марчко, охолони, а то, не ровен час, покалечишь казаков красноярских, а кто тоды крепость эту снежную брать будет? Недавно ведь из «тёмной» отпущен, смотри, сорвёшь праздник – на дыбу опять пойдёшь, – хоть и грозные слова, но уважительно произнёс их целовальник.

– А вы тут что распетушились? – уже более бесцеремонно обратился он к красноярцам. – Вас для чего сюда послали? Снежный городок брать-разрушать, а не озорничать тут с деревенскими.

И уже приказным тоном добавил:

– Давайте-ка все к околице, не заставляйте воеводу-батюшку вас ждать.

– Ладно, поквитаемся позже, – мрачно сказал Марчка в сторону красноярцев.

Тут загалдели в толпе торгошинские:

– А давай к нам, городок защищать! Ты ведь теперича не городской, а наш, деревенский. Там и поквитаешься с обидчиками.

– А что, и вправду, Марчко. Давай-ка в оборону городка, – поддержал торгошинских целовальник. – И своим нонешним товарищам пособишь, а может, и воеводский поминок получишь. Воевода-батюшка ныне тому, кто отличится, полтинник серебряный пообещал.

– Пойдём уже, а там поглядим, – сурово ответствовал Марк.

И всей ватагой торгошинские пошли к околице, где уже с вечера на берегу Киковки возвышался снежный городок. Всю субботу парнишки с девчатами да молодые казаки складывали городок из снега, для крепости поливали водой. Представлял он собой две снежных стены по сажени с четвертью (чуть больше 2,5 м – Прим. авт.) высотой, вдоль берега Киковки, посередине ворота. По краям ворот снежные столпы, сверху дугообразная поперечина, на которой из снега же было слеплено солнце в виде блина, но с зубцами по диаметру, с глазами и улыбающимся ртом из углей чёрных. Вот этот-то снежный городок и предстояло защищать торгошинским от городских казаков.

Суть потехи состояла в том, что красноярские казаки на конях, а кто и пеший должны были пробить ворота и снести арку над ними со снежным солнцем посередине. Кто арку снесёт, тот и главный герой. У нападавших были плётки да сучья. Обороняли городок торгошинские казаки да крестьяне, все пешие. Кто с мётлами, кто с хворостинами, а кто и с дубинами. Даже пару оглобель кто-то притаил у самой стены. В общем, забава без крови да увечий никак не обходилась. Он хоть и потешный бой, а попробуй-ка удаль молодецкую остановить, если в раж все вошли. Ну а как натешатся казачки́, тогда уж отдают детишкам-ребятишкам городок на потеху да на разрушение. Как снесут стены снежные, так гулянье и продолжается. Самые ловкие на столб лазят, на вершине которого гостинцы разные висят – и платки с полушалками для невест да матерей, и сапоги с кафтаном для себя добыть можно. Вот только на столб залезть – тут уж постараться надо. И салом его обмажут, и водой обольют, чтоб на морозе корочкой льда весь покрылся. Ну уж кто залезет, тот герой, все с ним норовят потолкаться, похвалить, а если взрослый уже, то и чаркой угостить. Заканчивалось же масленичное веселье всеобщим катанием с «катушки», ледяной горы, что спускается прямо в Киковку. Катались кто на чём: и на кожах коровьих, и на салазках деревянных, и ребятишки, и парни с девчатами, да и взрослые казаки не отказывали себе в удовольствии с гиком пронестись по ледяному скату. Ну это уж потом, а пока настало время боя потешного, взятия городка снежного.

Со стороны Торгошинского хребта на возвышенности стояли скамьи для зрителей, что познатнее будут. А ещё выше – три стула, из сосновых плах сбитые да покрытые шкурами. Тот, что посередине, – воеводский, медвежьей шкурой крыт, прямо как трон царский. Слева – для жены воеводы, бобровой шубой покрыт, а справа стул Степана Григорьевича, сына воеводского, с накидкой из шкур волчьих. Всё предусмотрено, чтобы батюшка-воевода с ближними от холода не страдал. Ну а если всё же вдруг, то целовальник распорядился рядом с местом воеводским стол поставить, а на нём и штоф с вином горячим, и самовар с трубой дымящей, и всё остальное, как полагается. Возле воеводы с двух сторон стояли казаки с пищалями. По их залпу потеха начиналась, по залпу же и заканчивалась.

Ивашка с Марчкой да с торгошинскими казаками первыми подошли к воеводскому месту, в пояс низко поклонились. Воевода напутствовал их крепким словом, а поп Покровской церкви отец Пётр Савинов размашисто осенил крестным знаменьем. Скупо переговариваясь, они пошли к снежным стенам, на ходу определяя, кто где стоять-оборонять будет.

Тем временем к воеводе подъехали красноярские верховые казаки на конях, за ними пешие. С ними воевода был более ласков да словоохотлив:

– Ну, не посрамите чести городских казаков, воеводских слуг. Бейте как хотите, но не до смерти, конями не подавите. А кто ворота возьмёт да дугу с них собьёт, тому от меня подарок воеводский – серебряный полтинник чеканки ещё царя-батюшки Алексея Михайловича, родителя нонешних царей Иоанна Алексеевича с Петром Алексеевичем да великой государыни благоверной царевны Софии Алексеевны.

– Не беспокойся, воевода-батюшка! – ответствовал за всех тот самый черноусый казак. – Покажем деревенским, где их место.

Отец Петр сухонько их перекрестил. По сему было видно, что не очень-то жаловал он этих зазнавшихся слуг воеводских, меры не знавших в дерзости своей.

Когда конные отъехали и заняли положенное место, воевода дал сигнал, грянул залп из пищалей. Тут же затрещали трещотки да задудели дудки с жалейками ряженых работников целовальника. А собравшийся народ стал подзуживать, свистеть да криком подбадривать нападавших, чтобы не медлили. Подняв на дыбы своего коня, первым ринулся к воротам черноусый. За ним с гиком поскакали остальные. Позади них бежали пешие.

– Ну, Ивашка, держись! – хрипло выкрикнул Марк, – да на рожон-то не лезь!

В руках он сжимал небольшую сучковатую палку, глаза его горели столь яростным огнём, что даже Ивашке стало не по себе.

Осаждающие стремительно бросились на приступ. По центру к воротам рвались пять-шесть конных. За ними чуть медленнее скакали остальные. Стало понятно, что ставку они сделали на молниеносный удар, чтобы смять обороняющихся и прорваться к воротам. Но не тут-то было. Деревенские поставили перед воротами клином самых здоровых казаков, вооруженных дубинами. В центре клина стоял Марчка. Как только лошади приблизились, на них обрушился град ударов тяжёлыми дубинками. От неожиданности некоторые из них встали на дыбы, другие же стали поворачивать вспять. Тут из-за спин первой линии обороны выскочили казаки с жёсткими мётлами и стали бить по лошадиным мордам, норовя попасть в глаза и ноздри. Конный ряд окончательно смешался и рассыпался по флангам.

В этот момент черноусый казак, подняв на дыбы коня, обрушился с плёткой на Ивашку, оборонявшего правую стену снежной крепости. Ивашка кубарем отлетел к стене, хорошо, что прямо в сугроб.

– Ах ты варнак! – крикнул Марчка, да так, что сквозь шум и гам услышали даже зрители этого «потешного боя».

Сгоряча одним ударом дубины он свалил коня, вытащил черноусого и стал охаживать кулаками. На выручку товарищу подскочили пять-шесть городских казаков, да куда там. И Марчка разошёлся не на шутку, да и другие деревенские подоспели, и пошла потеха – стенка на стенку. Кажется, и про городок, и про ворота, и про воеводский полтинник все враз позабыли. Захрустели челюсти да бока, полилась юшка (кровь. – Прим. авт.) из носов разбитых. Как утёс гранитный стоял у ворот Марк Хомяков, махающий кулаками, как мельничными крыльями. И только множилось число неподвижно лежащих возле него красноярцев.

 

Тут уж не выдержал воевода:

– А ну, палите быстрее, пока они друг друга не поубивали! – приказал он пищальщикам.

Грянул залп, и оставшиеся на окрестных берёзах вороны с карканьем шарахнулись куда-то в небеса.

– Сто-я-я-я-ть! Вс-е-е-ем! – страшно гаркнул воевода.

От этого крика остановились и пришли в себя даже самые неистовые из дерущихся.

– Вы что же, братцы! – голос воеводы слегка смягчился. – Я же велел городок брать да оборонять для потехи, а не для смертного боя. Вставайте да поднимайтесь, а кто не может, того несите сюда к лавкам, в чувство приводить.

– А вам всем, и нападавшим, и оборону державшим, – голос воеводы поднялся до торжественных нот, – с воеводского стола ведро вина горячего да закуски разной, чтоб душу повеселить.

И, обратившись к целовальнику, грозно приказал:

– Вели своим работникам столы ставить прямо перед снежными стенами, да напои-накорми всех, кто потешал нас. А дудочники да трещоточники пусть теперь их потешают игрой своей.

– А кому же подарок-то твой воеводский достанется? – закричал кто-то из толпы.

– Подарок-то, – раздумчиво повторил воевода. – Коль скоро городок взять не смогли, так подарок мой даю Марчке Хомякову, ведите его ко мне.

Бросились служилые искать, а нет нигде Марчки. Он, как бой остановился, бросился к стене снежной, под которой лежал окровавленный Ивашка. Взяв его на руки, отнёс к избе ближайшей. Здесь бабы привели в чувство Ивашку, кровь с лица да одежды смыли, пощупали всего:

– Повезло ему, не сломали ничего, не отшибли, – успокоили они Марка. – Пусть малость полежит, в себя придёт, а там и ехать можно.

Тут и служилые подоспели:

– А ну пойдём, Марчка, воевода тебя кличет!

Подойдя к воеводе, Марк низко склонил свою голову да прощения попросил:

– Прости ты меня, Григорий Иванович, Христа ради, за вольные и невольные обиды!

– Бог простит! – ответствовал воевода, обнял и расцеловал Марка по масленичному обряду, не зря ведь Прощёный день цело́вальником в народе зовётся.

– Вот тебе, Марчка, подарок мой воеводский, – и протянул Марку полтинник серебряный. – Полтинник этот мне лично пожаловал управитель Сибирского приказа боярин князь Алексей Никитич Трубецкой, крёстный отец царя нашего Петра Алексеевича. Долго он у меня обретался, да видно, время пришло расстаться с ним. Владей теперь им ты, Марчка. И крепость отстоял, и друга выручил, да и супротивников, десяток почитай, на глазах у всего честного народа положил. Герой, заслужил!

Марк принял воеводский подарок, перекрестился, поклонился в пояс да отпросился от воеводского стола:

– Мне с Ивашкой, товарищем моим, ещё засветло вернуться в Овсянку надобно. Нам с ним завтра в дозор заступать да службу нести, а дорога-то не близкая.

– Ох и орёл же ты, Марчка, один десятерых стоишь, – уже спокойно улыбнулся воевода. – Ну что ж, выпьем по чарке, да езжай с Богом!

Выпив с воеводой по чарке, Марк заспешил к Ивашке. Помог ему дойти до двора десятника конной сотни Романа Яковлевича Торгошина, усадил в свою повозку, а сам верхом на Воронке первым поехал.

К вечеру, уж затемно, добрались они до Овсянки. Довёз Марк Ивашку до двора отчего, сбегал, позвал Ивана Фокича да передал ему сына с рук на руки, вкратце рассказав, что и как.

– Ладно, завтра поговорим подробно, а теперь сам отдыхать иди, – дал распоряжение Иван Фокич.

– Прости ты меня, Христа ради, Иван Фокич, за вольные и невольные обиды! – в третий раз за день, склонил голову Марк.

– Бог простит! – сухо ответил десятник, но голову всё же склонил.