Друзья, предлагаем вам прочесть повесть Игоря Геннадьевича Федорова - одного из ведущих специалистов по истории Овсянки. 

"Повесть об Ивашке Фокине, казачьем сыне  из Овсянки на Енисее", с одной стороны, основана на серьезных научных материалах, с другой - это беллетризованное, рассчитанное на широкую аудиторию произведение. 

Повесть недавно была напечатана в "Красноярской газете", а Библиотеке-музею В.П. Астафьева предоставлена самим автором.

Мы публикуем ее по главам.  

 

 

Игорь Федоров

 

 

 

Повесть об Ивашке Фокине, казачьем сыне

из Овсянки на Енисее

 

Рисунки: Никита Бихерт

 

 

 

 

Аннотация: Действо начинается на Масленичной неделе, 25 февраля, и длится в течение 1686 года. Основные места действия – это деревня Овсянка на Енисее, Красноярск, Введенский мужской монастырь на Берёзовке, деревня Торгошино, верховье Енисея. Главный герой повести Ивашко Фокин, казачий сын из рода казака Фоки Малова (по отцу) и Ивана Овсянкина (по матери), пришедших на Енисей с Андреем Дубенским. Родился Ивашка 30 сентября 1671 года, в тот день, когда была составлена перепись Красноярского уезда (первое упоминание Овсянки в документах). Ивашка любознательный, обладающий природной сметкой, сильный, ловкий юноша. Помимо деревенских забот, уже несёт и дозорную службу. Так получилось, что Ивашка был включён в отряд для составления особого Чертежа всем землям Красноярского уезда, где с ним произошло много удивительных приключений.

Автор повести, Игорь Геннадьевич Федоров, профессиональный историк, член Союза журналистов России, автор двух книжек и пяти научных публикаций об истории Овсянки.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ОВСЯНКЕ НА ЕНИСЕЕ

 

ГЛАВА 1. СКАЗ О ТОМ, КАК КРАСНОЯРСКИЙ КАЗАК МАРЧКО ХОМЯКОВ В ОВСЯНКЕ СЛУЖИТЬ НАЧАЛ

В понедельник с вечера десятник^* (значения слов, отмеченных звездочкой, см. в "словнике" в конце главы - Прим. ред.) конной сотни Иван Фокич Фокин собирался в дорогу. Всю зиму, как устанавливался санный путь по Енисею, по вторникам как старшóй казак^* деревни Овсянки, он ездил верхом на своём Гнедке* в Красноярск, в острог^*. Там в приказной избе^* он отчитывался перед атаманом^* Михаилом Дементьевичем Злобиным, сыном боярским^*, за все происшествия в Овсянке и её округе, за полученные ранее поручения. От атамана получал новые задания, узнавал новости красноярские, енисейские да тобольские, а то и из самой Москвы, из Сибирского приказа^*. Бывалоча и с воеводой^* доводилось встречаться-разговаривать. Ночевать Иван оставался у кума^*. Ему же передавал деревенские поминки: свежемороженую рыбу – налимов да тайменей, дичину в тайге добытую – зайцев да куропаток, иной раз и маралятину. Взамен у кума отоваривался городскими гостинцами. Домой возвращался в среду, ближе к обеду.

Но в этот раз приехал позже обычного, да не один, а с незнакомым чернявым казаком, лет тридцати пяти, в крытой лосиной шкурой повозке, запряжённой низкорослой лошадкой мугальской породы.

На взвозе от Енисея в деревню его встречал сын Ивашка.

 

 

 

– Что, тятенька*, задержался чаво, а мы тут беспокоиться зачали.

 – Делом займись, и беспокоиться некогда станет.

По тону отца Ивашка понял, что тот чем-то встревожен и не расположен к дружескому общению.

 – Проводи-ка гостя в избу Тимошки Тюменца да помоги печь протопить, – дал указание сыну Иван Фокин. А затем обратился к своему спутнику, вышедшему из повозки. Даже в сумерках было видно, что приезжий казак отличался огромным ростом и был крепкого телосложения:

– Ну а ты, Марчко, сегодня отдыхай с дороги, а завтра с утра ко мне, там и потолкуем. Ивашка за тобой и придёт.

– Ну, пойдём, дядьку.

Ивашка взял лошадку гостя под уздцы и лёгкой походкой пошёл налево от деревенского взвоза, по накатанной дороге вдоль Енисея. Возле третьей избы он остановился.

– Ну вот, дядьку, и изба Тимофея Ларионовича Тюменца.

С трудом открыв ворота, распихивая снег пимами, Ивашка ввёл во двор повозку и, пока незнакомец распрягал лошадку, зашёл в избу, затопил печь, зажёг лучину.

– Поесть-то нет ничего. Сбегаю домой, принесу чаво.

– Да не суетись ты, парень, обойдусь до утра.

– А что суетиться, мы тут недалече живём, от взвоза направо первый двор наш будет. Я быстро, ты дрова, как прогорят, не забудь подбросить, там они в сенцах лежат.

Ивашка, надев свой малахай, подбитый рысьим мехом, с рыжим лисьим хвостом, свисающим на спину, быстро зашагал домой. Недолгое зимнее солнце уже клонилось к закату. Ивашка быстро шёл встречь красному заходящему мареву, похрустывая новенькими пимами, по чистому снегу, прихваченному лёгким морозцем.

Дома матушка с утра наварила чугун щей да завела хлеб. Ждали отца из города. Большая семья Ивана Фокина, 46-летнего уроженца Красноярска, жила одним двором: так было принято в то время, так как пóдать^* платили не подушно, с каждого человека, а «с дыма», то есть с каждого двора. Помимо самого Ивана Фокича и его жены Устиньи Ивановны с двумя малолетними детьми – Ивашкой пятнадцати лет да Фросей годом младше - в одном дворе с ними жила семья женатого старшего сына Онтонки, двадцати пяти лет, с молодкой да двумя малыми ребятишками, да жена Никифора Фокича, младшего брата, сгинувшего семь лет назад в кыргызском полону, с сыном да дочкой.

Ивашка, скинув малахай да волчью доху в сенцах, осторожно подошёл к матери и тихо попросил какой-нибудь еды для привезённого отцом казака. Но отец услышал и, вдруг вспылив, что бывало крайне редко, сердито проговорил:

– Да ты хоть знаешь, кто он таков? На съезжем дворе бают, что «государев ослушник», в Енисейском остроге сидел «за караулом»* у самого воеводы князя Константина Осиповича Щербатова. К нам направлен в дозорную службу. А мне наш атаман Михайло Дементьевич Злобин наказал наблюдать за этим «ослушником», и если что не так, то без долгих рассуждений вязать и везти на воеводскую приказную избу в Красноярск.

Слова его произвели на всех ошеломляющее действо, глядя на взрослых, замерли даже малые дети. Как же это так – «государев ослушник», как же такое возможно. Но всё же хозяйка, характером милосердная, мягко возразила мужу:

– Ну что ты, Ванюша! Он же, чай, живой человек, христианская душа. Да и тебе с ним дальше службу вместе нести. А будь он злодей какой, то не отпустили бы его из тюрьмы, не отправили бы к нам. А накормить голодного - первое дело. Вспомни Никифора, может, и он где голодный мыкается.

И, пока растерянный Иван задумался над её словами, быстро начерпала из чугуна в глиняный горшок щей, завернула в рушник краюху ещё горячего ржаного хлеба да наложила в берестяной туесок квашеной капусты с мочёной брусникой. Выйдя с поклажей из избы, Ивашка прихватил и свежепойманного тайменя, что бросил с утра в сенцах.

Из трубы дома Тимошки Тюменца весело клубился сизый дым. Дрова-то были берёзовые, с лета заготовленные, трескучие да жаркие. Войдя в избу, Ивашка сразу ощутил жилой дух уже протопленного помещения. Приезжий казак в синем кафтане с красивыми медными пуговицами в два ряда, в сапогах, сидел на лавке возле печи. Овчинный тулуп он аккуратно сложил на скамье перед дверью. Ивашка рядом бросил свою волчью доху с малахаем, скинул с ног новенькие пимы, оставшись в ичигах из маральей кожи. Кафтан на нём был из тонкого зеленоватого сукна, под которым светлела холщовая рубаха, расшитая по вороту красным узором, спускающимся на грудь. Сам высокий статный парень со светло-русыми волнистыми волосами, Ивашка был настоящим казачьим сыном, не хуже енисейских, а то и тобольских.

– На, дядьку, это тебе повечерять, матушка прислала.

Ивашка выложил на стол всю снедь. В избе сразу запахло мясными щами да задухмянило свежеиспечённым хлебом. Приезжий казак от такого изобилия еды обомлел, но, хоть давно уже не ел горячей домашней пищи, торопиться не стал, а степенно встал, нашёл образ, висящий в углу, осанисто перекрестился, прочёл «Отчу»* и только потом сел за стол. Ивашка налил щи в деревянную миску, достал из-за печки берёзовую ложку. Ел казак не торопясь, под ложку подкладывал ломоть хлеба, чтоб не капать на стол да на кафтан, закусывал капусточкой с брусникой, которую брал щепотью и бережно отправлял в рот. Достав из горшка со щами увесистый кусок маралятины, казак большим ножом с резной костяной рукояткой нарезал его небольшими ломтиками и, подсаливая, стал так же неторопливо отправлять кусок за куском в рот, ловко насаживая на острие своего ножа.

Ивашка тем временем всё оттуда же, из-за печки, достал небольшой чугунок, вскипятил воды и заварил разных трав, что висели пучками над небольшим окном, затянутым слюдой. Тут был и брусничник для багряно-тёмного цвета, и Богородска трава * с тысячелистником для вкуса, и белоголовник с мятой для душистости.

Пили чай с хлебом, приедая сушёной черникой да малиной. После третьей кружки, поскидав кафтаны, можно было приступить и к расспросам.

– Зовут меня Марком Хомяковым. А тебя как кличут, паря? – дружелюбно щурясь, спросил чернобородый казак.

– Ивашкой зовусь, Ивашкой Фокиным, а отец мой - десятник конной сотни Иван Фокин, сын казака Фоки Малово, пришедшего на Красный Яр с самим воеводой Андреем Дубенским.

– Вот оно как, – изумлённо выдохнул Марк. – Вот так встреча. А случаем Никифор Фокин не брат отцу твоему?

– Да, брат молодшóй, – не менее удивлённо воскликнул Ивашка. – Да пропал он, семь лет уж как в полон кыргызский^* попал. Только жёнка его Екатерина с двумя детьми, Егоркой да Василиной и остались. В одном дворе мы все и живём.

– А ведь я, паря, с ним в том бою с кыргызами бился. Он справа был, мы с ним вместе мужика кыргызского зарубили до смерти. А тут с другой стороны как сверкнуло, я еле саблю успел подставить, а так быть мне без головы. Скользнул кыргызский клинок, вишь память на всю жизнь оставил.

Марк Хомяков крутанул голову перед лучиной. Глубокий багровый рубец пересекал всё лицо.

– Подхватил меня Никифор-то, не дал с коня упасть, а то потоптали бы меня кыргызы или свои же казачки православные, да отогнал к стене острожной, а сам опять вперёд поскакал, – примолк Марк, задумался. Будто вновь в тот бой возвернулся. – Меня-то быстро пешие казаки в острог завели, а там я упал да три дня в горячке был. А как очнулся, узнал, что от немирных изменников-то мы отбились, да только многих наших – и жёнок с детьми, и казаков пеших да конных - в полон увели. Сказывали казаки, что и Никифора, всего окровавленного, поперёк на коня кыргыз перекинул, да и ускакал в поле, – совсем пригорюнился Марк, только желваки на скулах ходуном заходили.

Замолчал казак, задумался и Ивашка. Много хорошего он слышал о своём дяде Никифоре, добрым он был казаком, смелым да решительным.

– А скажи, дядьку Марк, что значит «государев ослушник»? – еле слышно спросил Ивашка.

– А, вот ты о чём думаешь, – протянул незлобно Марк. – Да не бойся ты паря, ничего плохого я не сделал. За игру шахматную пострадал, вернее, за язык свой невоздержанный.

 

 

 

 

– Шахматы! Я слышал о такой игре от дяди Никифора, – воскликнул обрадованно Ивашка. Всё же хорошо, что дядька Марк оказался не злодеем каким-нибудь, душегубцем. – У нас дома даже коробка с фигурами есть и доска клетками разрисованная.

– Дак ведь это я его и научил играть, Никифора то, – отозвался Марк. – Службу мы с Никифором не раз вместе несли, и острожную, и походну, и годовальщиками бывалочи. Вот и играли на отдыхе.

Помолчав немного, Марк неторопливо поведал Ивашке свою историю. С нового 1686 года, а год в те времена начинался 1 сентября, направили Марка Хомякова с другими служилыми людьми на годовую службу в Верхний Караульный острог, что от Красноярска выше по Енисею. Свободное время казаки часто проводили за разными играми. Играли в основном в зернь и карты. Но надобно заметить, что сибирские казаки знали и шахматы. И хоть немного было охочих до шахмат людей, но они были. Вот и в этот раз в Верхнем Караульном остроге оказались два любителя шахмат, Марк Хомяков да Андрей Волынщик. Как-то в конце сентября во время игры между ними произошёл такой случай. Слон Андрея напал на ферзя соперника. А Марк, поспешив, случайно взял с доски вместо ферзя фигуру «царь». И, спохватившись, сгоряча «царя» (шахматную фигуру) избранил матерны.

А дальше события стали разворачиваться как стремительно, так и трагически для Марка. Наблюдавший за игрой казак Тимошка Елфимов тут же закричал «Государево дело!». Вызвали десятника. Тот провёл спрос ещё трёх казаков, наблюдавших за игрой. Все подтвердили слова Тимошки. Без всяких промедлений десятник отправил всю компанию «игроков и болельщиков» в Красноярск. Там воевода, стольник Григорий Иванович Шишков, провел расследование этого «государева дела». Марк в расспросе утверждал, что царя не ругал, тогда как другие казаки подтвердили, что «Марчка Хомяков избранил царя матерны». Учитывая добрую службу Марка Хомякова в предыдущие годы, воевода наказывать его не стал, а отправил вместе с отпиской^* в Енисейск, к вышестоящему начальству, енисейскому воеводе, боярину князю Константину Осиповичу Щербатову. Тот медлить не стал, а сразу велел пытать Марка на дыбе. Тут уж Марк стал виниться, что ругал царя без умысла, а только как шахматную фигуру. После пытки воевода посадил несчастного шахматиста в тюрьму, «до царского указу».

Доклад князя Щербатова дошёл до Сибирского приказа^* в Москве только в декабре, а в январе был представлен на рассмотрение с формулою «великие государи, цари о том, что укажут?». В царском приговоре было следующее «7194 году (1686 год по нашему летоисчислению), генваря в 13 день, великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич, и великая государыня благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна, всеа великия и малыя, и белыя Росии самодержцы, сей выписки слушав, указали: того Марчка свободить, и о том из Сибирского Приказу в Красноярской к воеводе послать свою великих государей грамоту».

Как только царский указ дошёл до Красноярска, воевода Григорий Шишков отправил копию в Енисейск, князю Константину Осиповичу Щербатову. Тот велел освободить казака Марчку Хомякова, да в своём приговоре сказал ему: «Повезло тебе Марчка. Но впредь думай, что говоришь, а то быть тебе без языка». И отправил назад в Красноярский острог. А здесь Марчка и полдня с дороги не побыл, как его, голодного, полузамёрзшего, отправили в Овсянку на службу, отдав в подчинение казачьему десятнику, чью и фамилию-то он толком не расслышал. В дорогу ему дали овчинный тулуп до пят и с высоким воротом - в таком не замёрзнешь, пару рукавиц-шубенок, вернули его боевую саблю с ножнами на кожаном, украшенном бронзовыми бляшками поясе, да выдали острожную лошадку мугальской породы с крытой лосиной шкурой повозкой. Вот так и оказался казак конной сотни Марк Хомяков на службе в деревне Овсянке. И случилось это аккурат в середине Масленичной недели *.

 

СЛОВНИК

^*Атаман – предводитель казаков, выборный или назначаемый властью. В XVII веке в Сибирских городах и острогах атаманами, часто, называли предводителя сотни казаков.

* Богородска трава - чабрец

^*Боярский сын (Боярские дети) – служилые люди, вместе с сибирскими дворянами входили в число «служилых людей по отечеству» и несли службу, за которое получали жалованье. Чин Боярских детей присваивался в Сибирском приказе по представлениям воевод или по прошению самих заинтересованных лиц.

^*Воевода – в уездной администрации высшее должностное лицо, совмещавшее административные и военные функции в управлении определенной административно-территориальной единицей и военными формированиями.

* Гнедко - гнедая лошадь

^*Десятник – низший начальствующий чин у приборных служилых людей, имевших сотенную организацию, включая казаков Сибири XVII века. Это был старший над группой казаков, не обязательно числом десять, – могло быть и больше, и меньше. В обязанности десятника входило заведование хозяйственными делами в поселениях, охрана общественного порядка, распределение подчинённых по разным службам: на караулы, в поездки и т.д. Десятники освобождались от натуральных земских повинностей и от телесного наказания.

* "За караулом" - в тюрьме

^*Казаки – в XVII веке в Сибири служилые люди, нёсшие пограничную службу. В Красноярском уезде были две особые категории казаков – беломестные и городовые. Беломестные казаки (Б.к.) – категория служилых людей по прибору в пограничных острогах и слободах. Название связано с тем, что они владели «белой» – свободной от налогов землёй, и служили «с пашни». Б.к. служили поочерёдно в городах и острогах, в свободную неделю жили на участках земли, отводимых им за хлебное жалованье. Вместо жалованья они получали из казны оружие, порох, свинец, иногда деньги на приобретение лошади. Городовые казаки (Г.к.) – категория служилых людей по прибору в пограничных острогах и слободах. Г.к. получали и землю, и жалованье, при условии несения постоянной сторожевой службы. Г.к. набирались из вольных людей, не состоявших в тягле и помимо земли, хлебного и денежного жалованья, получали за службу льготы по торговле и промыслам.

^*Кум (кума) – крёстные родители одного крестника (крестницы) по отношению друг к другу, а также к родителям крестника (крестницы).

^*Кыргызы енисейские – один из древнейших тюркских народов, пришедший с предгорий Тянь-Шаня в степные районы Минусинской котловины на рубеже эпохи раннего Средневековья. Они занимали господствующее положение среди енисейских народов (кыштымов). В начале XVIII века основная часть енисейских кыргызов была уведена в Джунгарское ханство.

* Масленичная неделя в 1686 году пришлась на период с 25 февраля по 3 марта.

^*Острог – постоянный или временный населенный укрепленный пункт, обнесенный частоколом из заостренных сверху бревен; деревянный город.

^*Отписка – письменное сообщение, уведомление о чем-либо, письменный ответ на что-либо.

* "Отча" - православная молитва "Отче наш"

^*Пóдать – прямой налог в пользу государства или феодала. Во второй половине XVII века был введён порядок сбора налогов со двора, так тогда называлось семейное хозяйство, в котором проживали люди нескольких поколений. Подворную подать взимали раз в год.

^*Приказная изба – присутственное место, административно-полицейская канцелярия воеводы.

^*Сибирский приказ – центральное государственное учреждение России, находящееся в Москве, с 1637 по 1763 гг., ведавшее административными, военными, финансовыми и другими вопросами по управлению Сибири.

^*Сын боярский – см. боярский сын.

* Тятя, тятенька - обращение к отцу