Иллюстрация к материалу: подготовка "Последнего поклона" и "Оды русскому огороду к изданию", листы из разброшюрованных книг с редакторскими правками 

Татьяна Николаевна Садырина - одна из ведущих красноярских астафьеведов, кандидат филологических наук. Много лет Татьяна Николаевна возглавляла Астафьевский центр Красноярского государственного педагогического университета 

В статье "Черты крестьянского миропонимания в образах автора и героя-ребенка в повестях В.П. Астафьева" Т.Н. Садырина рассматривает повести "Последний поклон" и "Ода русскому огороду" как произведения, в которых воплотились ключевые, исконные представления о крестьянском мире и крестьянском детстве, существовавшие за сотни лет до астафьевских творений. 

Статья авторства Татьяны Садыриной цитируется по сборнику материалов "Астафьевских чтений" 2005 года, состоявшихся в Перми. В свою очередь автор цитирует произведения по 15-томному Полному собранию сочинений В.П. Астафьева (1997-98 гг.)

***

Повествование в рассказах В. П. Астафьева «Последний поклон» и «Ода русскому огороду» можно рассматривать как мифологему крестьянского детства. При внешнем многообразии тем и сюжетов в астафьевской прозе преобладает одна важнейшая смысловая доминанта: через судьбу крестьянского сына проследить в XX в. судьбу того слоя, к которому он принадлежит по рождению, представить реалистические зарисовки, в которых отразилась бы и многовековая культура народного бытия, и психология народа - суть национального характера, и процесс противостояния патриархального уклада деревни так называемой советизации. Образ автора представляет собой особый психолого-речевой комплекс черт русского человека, его душевной сути: склонность к философской созерцательности, подчиненности высшей природной силе, чуткость к добру и злу, попытка преодолеть несовершенство земного существования надеждой или верой в бессмертие.

Сердцевиной художественного текста становится память - воспоминания, имеющие этический и философский смысл. Отсюда - элегическая тональность многих авторских строк. Русский человек живет прошлым или будущим, по утверждению культурологов. Астафьевская картина прошлой деревенской жизни, воссоздаваемая по памяти интуитивно и точно, позволяет судить о самом авторе, используя народную фразеологию: каково гнездо - такова и птица. «Последний поклон» - книга, воссоздающая путь роста, созревания и укрепления души ребенка. Впечатлительный, чуткий, душевно ранимый мальчик впитывает жизнеутверждающую крестьянскую философию жизни, подсознательную веру во всеобщность «воскресительной» метаморфозы; сам образ ребенка - художественная реализация идеи притчи о зерне, воплощенной Астафьевым также во множестве природных метафор: «Кедренок оказался живуч и настырен, растолкал траву, татарник, лебеду и пошел в рост, вытягивая веточками нити липучего вьюнка и наивные, светлые, как глаза ребенка, цветы чистотела»

Бабушка Екатерина Петровна и внук Витя в «Последнем поклоне» достойно продолжают не столько фольклорно-литературную традицию изображения старого и малого, сколько жизненно-архетипический ряд - родовую линию, которая своим продолжением обещает бессмертие. В «Оде русскому огороду» немало интересных и точных психологических наблюдений, воссозданных памятью взрослого. Повествование представляет собой сплав по-детски непосредственно увиденной картины, пережитых ощущений и позднего комментария к ним умудренного жизненным опытом повествователя. Среди ранних наблюдений, имеющих определенную ценность для автора, воспроизведено следующее: «Поставив в церкви свечку, помолившись святым отцам, охранителям коней, в первый день мая по старому стилю выводил лошадей дед в огород, к плугу, а бабка тем временем поясно кланялась с крыльца ему - пахарю, молилась земле, огороду, лесу». Изображение стариковских упований на высшие силы, надежды на помощь в земледельческом труде и крестьянской жизни носит не «историко-этнографический» характер, а имеет явно нравственно-философский смысл. В астафьевском повествовании нет и не может быть намека на превосходство цивилизованного сознания над суеверной стариной. Повествователь передает читателю свое уважение ко всему, что в советское время называли презрительно «пережитками прошлого». Для взрослого, во многом разуверившегося, утратившего ошушение многих основ, ищущего духовно-психологической защиты именно в прошлом, в этих самых «пережитках», весь этот опыт предков чрезвычайно значим. Так же весом, как и для героя - мальчика, ребенка, с его чистым сознанием, незамутненным пока идеологическими догмами, эта жизнь «по старому стилю» представляет крестьянский лад, опору существования.

В соответствии с культурно-бытовыми народными традициями человек вырастает с такой системой духовных ценностей, которые есть не что иное, как результат соединения языческой духовной среды и религиозно-нравственной силы православия. Этот особый в мировоззренческом смысле тип русского человека воплотился в самом писателе. Во вступлении «Оды русскому огороду» автор называет воскрешающие его, врачующие и возвращающие к жизни природные источники. Память, которая казалась только что какбы сосудом с мертвой водой, вдруг становится живою водой, способной сказочно воскресить из мертвых: «Сколько раз погибал я в мучительных снах! И все-таки воскресал и воскресал. На смену жутко гудящему огню, гремучему дыму взрывов неожиданно хлынут пестрые поляны в цветах; шумливая березовая роща; тихий кедрач на мшистой горе; вспененная потоком река; коромысло радуги над нею; остров, обметанный зеленым мхом тальника; степенный деревенский огород возле крестьянского двора. И лица, лица...» Сила и радость жизни, вошедшая в миросознание ребенка вместе с красотой природного пространства и добротой родных женских сердец, - вот что хочет вернуть взрослый человек, говоря о воскрешении в себе мальчика.

Евангельский мотив «будьте как дети» по-своему преломляется в сознании современного человека, воспитанного в «безбожном государстве». Свято место пусто не бывает, сакральную помощь душе должна оказать Память. Озаренный солнцем деревенский мальчик приходит к автору из прошлого спасти его душу, познавшую ад войны, лицемерие друзей и зверства врагов, житейские дрязги, «удушливые вокзалы», «газовые факелы» и «мазутные реки», - мир, в котором «экспрессы», «спутники», «волны эфира» и «киноужасы». Этот взрослый жуткий мир отодвинут автором: «Сквозь всё это, сквозь! Туда, где на истинной земле жили воистину родные люди, умевшие любить тебя просто так, за то, что ты есть, и знающие одну-единственную плату - ответную любовь». В этом небольшом зачине, с которого начнутся автобиографические картины деревенского детства, сконцентрированы автором важные, основополагающие в его жизни и творчестве мотивы: мотив воскрешения (возвращения жизненных сил чудесным явлением поэтических воспоминаний о природной красоте, любви и доброте людей); сопряженный с этим мотив борьбы за жизнь - жажды усилием духа побороть беду; мотив веры и безверия (признавая первичность слова и духа, повествователь говорит: «Я, безбожник, именем господним заклинать тебя стану»); мотив детства как «откровенья» - самого жизнеутверждающего, близкого по философской семантике к идее «райского блаженства» и постижению божественной сути мирозданья.

Последний мотив, определяющий тональность первой ча­сти «Последнего поклона» и «Оды русскому огороду», требует пояснения. Страницы воспоминаний о детстве светоносны не потому, что мальчик не видит или не понимает жестоких реалий. У Астафьева нет и не может быть литературного «елея». Образы детей и стариков в литературе, как и в христианском миропонимании, в художественно-философской картине жизни всегда приближены к Истине, они свободны от страха смерти (ребенок еще не знает «этого» и не боится, он только что участвовал в таинстве рождения, а старые люди, если они праведно прожили жизнь, уже не страшатся кончины). Дети и старики объединены как те, которые передают мудрость жизни и те, которые ее постигают. В этом единстве можно обнаружить и христианскую доминанту: блаженны те, кто еще не приобрел навыка рационального познания, и те, кто его уже утратил, - они живут сердцем, интуитивно ощущая то, что принято называть загадкой бытия или диалектикой рождения-умирания. В статье историка М. Петренко «Жизненный мир сибирского крестьянства середины XX века» есть утверждение, что сами крестьяне сравнивают человеческую жизнь с жизнью растений, животных. «Крестьянин был как бы втянут в природу, жил ею. Согласие с природой, землей способствовало складыванию экзистенциально-феноменологического мироощущения, особенно внутреннего взгляда на жизнь, постигаемую через интуицию, через прямое сверхопытное проникновение в живую реальность».

«Ода русскому огороду» - живое, пластическое и зримое воплощение того, как регулярное природо- и землепользование подпитывает натуралистическое сознание крестьянина и выступает источником особой духовности в единстве труда и быта. Земля предстает таинственной одухотворенной силой, рождающей все живое, «огород-спаситель» дает пищу телесную и помогает жить не только телу, но и душе: «Мальчик умом, и не умом даже, а природой данным наитием постигает замкнутый бесконечный круг жизни и... чувствует: всё на земле рождается не зря, достойно всякого почитания, а может, и поклонения».