Иллюстрация - нейросеть "Шедеврум"

Олег Риб - участник фестиваля "Астафьев для всех", номинации "Моя затесь". Родился Олег Валерьевич в 1963 году в Абакане, живет там и сейчас, работает инженером в радиотелепередающем центре. 

И - пишет. 

Первый рассказ Олега Риба, "Автобус", был опубликован в 2004 году в корпоративной малотиражке «Связист» ОАО «Сибирьтелеком». В 2019-м в издательстве «Бригантина» был издан сборник рассказов «Путник» авторства О.В. Риба.

Олег Риб печатался в издательствах Абакана, Красноярска, Минусинска, стал обладателем диплома второй степени в номинации "Короткий рассказ" конкурса, проводимого издательством "Новый енисейский литератор" (г. Красноярск, 2022), лауреатом конкурса, посвященного 110-летию А.Т. Черкасова (г. Минусинск, 2025), победителем конкурса "Мой родной язык" в номинации "Короткая проза на русском языке" (г. Абакан 2025), лауреатом 2-й степени в конкурсе малой прозы, посвященном 100-летию М.Б.Кенин-Лопсана, (Республика Тыва, 2025). 

"Еще в юности прочел только что изданную тогда повесть Виктора Петровича «Царь-рыба» и теперь, уже в зрелые годы, считаю ее одной из лучших книг, прочитанных мною за всю жизнь", - написал нам Олег Валерьевич.

Представляем вашему вниманию, друзья, рассказ Олега Риба. Он предназначен для взрослой аудитории (18+)

ОГАРКИ

Война пришла в их сибирскую деревню так же, как и во все другие, с бабьими слезами - предвестниками беды, тревожными сводками Совинформбюро по радио и хмурой настороженностью мужиков. Три брата-погодки, потомки столыпинских переселенцев, прибывших на землю сибирскую еще в начале двадцатого века, не раздумывая долго в один день пришли записываться на фронт и уже назавтра вместе с другими сельчанами уезжали на колхозной полуторке в районный центр, где потом грузились в эшелон, отправлявшийся на запад, в сторону фронта. А там уже война, распорядившись по-своему, разлучила братьев на все четыре боевых года, и до самого конца её не довелось им больше встретиться. Только по редким письмам из далекого дома узнавали братья друг о друге, что все воюют и пока еще живы. И вот ведь случаются чудеса в жизни - в разгар лета сорок первого уезжали братья из деревни на фронт вместе на колхозной полуторке, и с войны все трое в один день и на той же машине вернулись домой.

Лихо спрыгнув с борта полуторки у колхозного правления, фронтовики привычно поправили гимнастерки и, накинув вещмешки на плечо, двинулись по деревне. Высоко подняв голову, четким военным шагом солдаты-победители шли к своим домам по пыльной деревенской улице. Сверкали на груди боевые ордена и медали, а повыше наград у каждого на гимнастерке - ряд цветных нашивок за ранения. Это была даже не радость - безграничное счастье выпало вдруг женам, подросшим детям и особенно матери, все трое детей которой вернулись с этой страшной войны живыми и здоровыми.

И, конечно, отпраздновать такое событие и полюбоваться на вернувшихся с победой братьев, а за одно и истории фронтовые послушать собралась, пожалуй, вся деревня. Как и до войны, стояли рядом три построенных братьями добротных дома, а во дворе, одном на три хозяйства, выстроились в ряд накрытые к празднованию столы. По-военному времени бедно, но дружно и открыто гуляла деревня, встречая земляков-победителей.

Больше и шумнее всех радовался председатель колхоза, еще бы - три пары молодых здоровых рук сразу появились в хозяйстве. Пойдет теперь работа, а то одни старики, калеки да бабы на полях колхозных трудились. «Теперь мы дадим такой план», грозя кому-то кулаком в ясное небо, громыхал подвыпивший председатель, «да что там план, мы теперь и два одолеем легко».

Позже других прихромал, запыхавшись, Сашка - одноногий инвалид в темно-синей форме и фуражке с голубым околышком. Ровесник братьев, он вместе с ними ушел на фронт, но к весне сорок второго уже вернулся, получив тяжелое ранение и будучи комиссованным из армии под чистую. Нашлась и инвалиду работа – стал участковым на три деревни.

Засидевшись и немного устав от застолья, братья встали размяться и отошли к соседскому забору покурить. А жены, как одна, сразу вслед за ними. Мужикам смешно, но бабы ни на шаг не отходят, будто боятся снова их потерять Один из братьев, опершись на забор, отдернул вдруг руку и потер ладонь, вымазанную в черной липкой саже. В заборе иссиня-черным огарком торчал воткнутый меж горбыля обгоревший факел. Вытирая руку, недовольно спросил жену:

- Это еще что?

Та прикусила было губу, не решаясь, но потом разом выпалила:

- Факела это, землю по весне пахать.

Муж, сразу не поняв, о чем речь, пожал плечами:

- Как это пахать? Ночью, что ли?

Женщина вздохнула:

- Ну да, по ночам и пахали.

- А почему не днем?

- Да вот почему: лошадей-то всех с личного подворья еще в начале войны забрали для нужд фронта. Только колхозные и остались.

- Ну? - спросил муж.

- Вот тебе и ну, - передразнила его женщина. - Кому когда лошадь на пахоту личную давать - председатель решает. Так вот, кто из баб-солдаток в любви и ласке ему не отказывал, те в день пашут, а кто заупрямится, тем лошадь только ночью выделял. Нам-то втроем полегче было. По двое в ночь уходили, а одна дома - за детьми приглядывает. Так вот менялись и пахали по ночам. Одна лошадь в поводу ведет, ружье на плече, а вторая на плуг факел приторочит, так идем, трясемся от страха. Ружье всегда с собой брали, волков опасались. Пока вы, мужики, воевали, много их развелось по нашим полям, уж и в деревню нет-нет наведываться стали. Таких вот огарков, как этот, у полдеревни в заборах понатыкано. У половины только, потому как не каждая силы найдет и устоит, а у всех ведь дети, кормить как-то надо. Вот председатель и пользовался, чтоб ему.

- А Сашка-участковый что же?

- А что Сашка, он - такая же власть, на пару водку хлещут, да и кто решится на председателя заявлять, ведь никакой жизни потом не даст.

Фронтовики молча переглянулись.

Когда трое прошагали по коридору правления и открыли дверь в кабинет, председатель сидел за столом и, вольготно развалившись, читал свежий номер "Правды", доставленный поутру из района местным почтальоном. Увидев вошедших, он было улыбнулся, привстав, но, оглядев бегло каждого, перестал улыбаться и медленно опустился на скрипнувший под ним обшарпанный казенный стул. Братья обступили стол с трех сторон и привычно сняли пилотки, вложив их под ремень. 

Били молча, били долго. В какой-то момент визжавший от нестерпимой боли председатель вырвался в коридор. Его догнали на крыльце, повалили на землю и теперь уже добивали спокойно, не торопясь. Убивать не стали, оставили мелко подрагивающую и всхлипывающую председательскую тушу тут же, у крыльца правления, прямо под прибитым над входом, чуть в наклон, красным серпасто-молоткастым полотнищем. По выкатившемуся из-под задравшейся рубахи волосатому животу стекала с мокрых галифе зловонная жижа, сливаясь на земле в лужу из крови, соплей и сахарно белеющей на красном россыпью выбитых зубов. Закончив дело, фронтовики спокойно разошлись по домам.

Вечером, уже по темну, появился на дворе взволнованный участковый. Собрав братьев, Сашка-инвалид отозвал их в сторону. Закурили. Помолчав немного, участковый шумно выдохнул дымом:

- Ну так, значит, парни, я сегодня в район уехал, по делам. Вернусь завтра к вечеру, но тогда уже, братцы, помочь вам ничем не смогу.

Участковый, притоптав беломорину в песок деревянным протезом, бесшумно исчез в темноте. Братья курили и молчали, когда старший, по-военному просто и прямо спросил:

- Ну что, вопросы есть?

Солдаты пожали плечами.

- Ясно, подытожил старший, тогда пошли…

Жены все поняли и, ничего не спрашивая, без причитаний и слез, молча собирали детей и вещи. Все, что можно было увезти из домов, грузили на подводы, и вся деревня не спала в эту ночь, каждый помогал, чем мог. Собрались в срок, и уже на рассвете трое фронтовиков, прошедшие всю войну, не склонившие головы перед врагом и не жалевшие своих жизней за власть советскую, уходили теперь обозом на юг, в сторону Тувы, подальше в тайгу, спасая и защищая своих жен и детей. Понимали, что не простят им такого и даже не станут разбираться, кто прав.

И до крайнего поворота сквозь тележный скрип и под всхлипы деревенских баб в спину слышали солдаты:

- Спасибо вам, родные, за всех спасибо. Да хранит вас бог…

Спасаясь от расправы, семьи до поздней осени мотались по тайге и где-то в верховьях Енисея, у самой дальней староверческой деревни решили остановиться и начали заново устраивать свою жизнь. Выжили все, и через много лет, когда дважды сменилась уже, оставаясь все той же советской, власть в стране, братья, посчитав, что опасаться им уже нечего, решились вернуться на прежние свои места.

Все так же болтался над входом в колхозное правление красный стяг, и давно уже не было в живых наказанного ими председателя. Лишь ковылял по-прежнему по деревне Сашка-участковый в своей темно-синей форме. Но и он, как ни в чем не бывало, встретил земляков и даже не напомнил им про те события теперь уже далекого лета победного сорок пятого года. 

Оставили этот мир фронтовики ровно в том же порядке, как и пришли в него. Сначала старший, и потом, каждый через год, остальные братья. Ушли рано, едва дождавшись внуков. 

А вот жены их прожили еще долго. Последняя успела встретить свой столетний юбилей и, перед самым уходом, так случилось, рассказала мне эту историю…