Иллюстрация - нейросеть

Знакомьтесь, друзья: Людмила Соснина (Матросова), новая участница номинации "Моя затесь" фестиваля "Астафьев для всех"

Удивительным теплом, нежностью, добротой, светлым юмором веет от рассказов Людмилы Васильевны о детстве. 

Давайте познакомимся с нашей сегодняшней героиней поближе. Вот что Людмила Соснина пишет о себе и своем увлечении литературой:

"Я родилась в Забайкалье, по образованию геолог, окончила Красноярский институт цветных металлов. Работала в Приморье, в Якутии, в Забайкалье, на севере Красноярского края. Сейчас проживаю в Хакасии. Являюсь членом литературного объединения «Ирбис» и ассоциации «Сибирская лира». Пишу стихи, сказки и небольшие рассказы. Мои произведения публиковались в журналах и альманахах Хакасии, Красноярска, Забайкалья на литературных порталах интернета.Автор одного сборника стихов и трёх книг сказок.

Очень люблю Астафьева, люблю все его произведения. Да, многие из них читать тяжело. Но они -  правда, которая далеко не всегда приятна, они - слово честного человека, имевшего мужество сказать эту правду без прикрас.

О жизни, людях, о России,

О красоте её и силе,

О её язвах и коростах

С любовью-болью негасимой

Пропел Баян правдоголосый.

Отправляемые на конкурс рассказы, мне кажется, созвучны "Последнему поклону" Астафьева, который я впервые прочитала в студенчестве, когда он вышел ещё в журнале "Роман-газета". Прочитала и сразу восприняла его как что-то родное, близкое душе, как своё собственное послевоенное деревенское детство. Прошли годы, и написались и мои "затеси", по которым можно вернуться к своим истокам"

Читаем прекрасные рассказы Людмилы Сосниной, наполненные светом жизни, человечностью, радостью от того, что самые близкие и любимые люди рядом...

***

Грозовая каша

На нашей улице жила бабушка Налабордиха. Имени её я теперь не помню, а, может и не знала его никогда. Все её за глаза звали Налабордихой, а в глаза просто бабушкой, по-нашему баушкой. Баушка Налабордиха была матерью моей Крёстной, а Крёстная – женой маминого брата, дяди Серёжи, так что Налабордиха приходилась нам роднёй. Я очень любила ходить к ней в гости, потому что она умела делать самые сладкие парёнки из брюквы и всегда меня ими угощала. В тот день я тоже заявилась к баушке в гости. Парёнок на этот раз у неё не было, и баушка решила угостить меня манной кашей.

- Счас, моя, сварим да и поедим вместе. Молока-то нету у меня, а ничё, мы на воде сварим да сахарку бросим, оно и сладенько… Счас, моя… - приговаривала Налабордиха, ставя на горячую печку алюминиевую кастрюльку.

Вода скоро закипела, баушка всыпала в неё крупу. И тут грянул гром. Да такой сильный, что баушка присела возле печки. За окном полыхнула яркая молния. Налабордиха, всегда боявшаяся грозы, перекрестилась и, со страхом поглядывая на окно, за руку утянула меня в сени, закрыла двери и в избу, и на улицу и велела тихо сидеть на скамейке возле ведра с водой. Сама примостилась рядом и при каждом раскате грома шептала: «Спаси, Пресвятая Богородица!» В темноте я ничего не видела, но знала, что баушка крестится. Сначала мне было смешно, но постепенно её страх передался мне, я притихла и тоже начала вздрагивать, когда над дощатой крышей сеней прокатывался гром.

Но он гремел всё реже и глуше, всё слышнее становился шум и плеск дождя, и баушка, наконец, решилась открыть дверь. За дверью стеной стоял дождь, по ограде растекалась большая лужа, но гроза уже ушла на Кыру. Мы с баушкой вернулись в избу.

- Вот, моя, счас и поедим. Упрела, поди, кашка-то…

Она взяла большую деревянную ложку, подняла крышку кастрюли и вдруг с испуганным криком бросила её обратно. Лицо её побледнело и как-то перекосилось. Уронив ложку, баушка опять начала креститься. Я глядела на неё, ничего не понимая. Прочитав несколько раз свою молитву Богородице, баушка посмотрела на меня и почему-то шёпотом спросила:

- Люда, я манку сыпала?

- Сыпала, - тоже шёпотом ответила я.

Баушка осторожно подняла крышку, заглянула в кастрюлю и поспешно опустила её.

- Там её нету! – так же шёпотом сказала она мне.

- Кого? – не поняла я.

- Манки! – прошептала баушка и снова перекрестилась. – Никак нечистый побыл!

- Какой нечистый?

- Чёрт! - крестясь и оглядываясь, ещё тише прошептала Налабордиха.

Мне стало страшно, но любопытство пересилило страх, и я подошла к печке. Робко, чуть-чуть я приоткрыла кастрюлю и увидела в ней чистую прозрачную воду. Онемев от страха, я попятилась, зацепилась рукавом за стол и уронила на пол ситцевый мешочек с манкой. Баушка оглянулась на шум и вдруг обычным своим голосом спросила:

- Дак я с этого мешка-то сыпала, ли чё ли?

- С этого! – подтвердила я.

- Дак в ём же сахар!

Налабордиха подняла ложку, обтёрла её чистой тряпкой и зачерпнула воду из кастрюли. Подув на ложку, она попробовала варево и заголосила:

- Ой, дура! Ой, стара дура! Сколь сахару спортила! Сколь сахару!..

Ругая себя и хохоча вместе со мной над недавним своим страхом, баушка доварила кашу. И хотя она разбавила сироп ковшом ключевой воды, каша всё равно получилась сладкая-пресладкая, что мне очень понравилось.

Воровка

Я, воспитанная в строгой заповеди никогда не брать чужого – украла. До сих пор обжигает меня это воспоминание стыдом и непомерным пережитым тогда страхом…

Был ясный, тёплый день конца лета. В тот день мне купили учебники для первого класса, и моему счастью не было границ. Я пойду в школу! В школу! И мама уже начала шить мне коричневую форму!

Я сидела у окна и листала учебники, на столе пыхтел самовар, за столом пили чай мама и моя Крёстная. Мама пожаловалась на больную спину, а Крёстная сказала, что у неё есть хорошая настойка для растирания.

- Сбегай-ка, Людушка, ко мне, там в шкафчике наверху бутылка коричневая стоит, принеси-ка, да мамку твою полечим.

Избы наши никогда по-настоящему не запирались. Уходя из дома, хозяева просто вешали на дверь замок без всякого ключа, а у кого замка не было, вставляли в замочную петлю щепку или подпирали дверь палкой.

Дверь крёстниного дома была закрыта, висел большой чёрный замок, который я легко сняла. Шкафчик, покрашенный голубой краской, висел на стене в кухне. Я придвинула табуретку, влезла на неё, открыла шкафчик и… вместо коричневой бутылки увидела банку. Магазинная банка, с этикеткой, на которой я медленно прочитала: «По-вид-ло я-блоч-ное». Такие банки стояли на полке в сельмаге, но мама их никогда не покупала. Я открыла банку, заглянула в неё, понюхала. Повидло было тёмное, густое и сладко пахло. Я оглянулась на дверь, взяла лежавшую тут же ложку и хотела только попробовать…чуть-чуть… на кончике ложки… но… ела и ела ложку за ложкой, забыв обо всём…

Очнулась я от голоса Крёстной:

- А я думаю, куда девка подевалась?

Горячий стыд, ужас от содеянного захлестнули меня. Я с грохотом слетела с табуретки и опрометью, едва не сбив Крёстную с ног, бросилась вон из избы, одним духом перебежала ограду, дорогу, мелкую нашу речушку и упала на землю в густых кустах ерника. Я боялась дышать, я боялась поднять глаза даже на гудевшую муху, и больше всего на свете мне хотелось умереть. Плакать я не могла, лежала молча, во рту у меня было сладко от повидла, и какой же противной казалась теперь эта сладость!.. Я представляла, как Крёстная заходит к нам, как рассказывает маме, какая я воровка, как стыдно маме за меня и как она меня ругает… А вот ещё баба узнает!!! И Колька!.. И Витька с Лидкой… И все-все все!.. И меня никогда не пустят в школу… Все будут кричать мне вслед: «Воровка! Воровка!». От этой картины я наконец заплакала. Плакала долго, тихо, отчаянно и решила никогда, ни за что не выходить из этих кустов и тут умереть.

Меня уже искали. Я слышала, как звала меня мама, потом Крёстная, потом где-то недалеко от меня пробежал Колька, крича на бегу: «Вылазь, слышь? Ничего тебе не будет!». Значит, и он уже знает… Я затаила дыхание, и Колька пробежал мимо. Мне было слышно, как он доложил: «Нету её там!», и в мамином голосе, звавшем меня, явно зазвучала тревога.

Темнело. В кустах стало сыро и холодно. Я села, обхватила руками коленки и уткнулась в них подбородком. Заквакали лягушки, зазвенели комары. Моя решимость умереть в кустах поубавилась. Комары кусались, в кустах что-то трещало и шуршало. Становилось очень страшно.

И вдруг совсем близко раздался мамин голос: «Доча, иди домой. Иди, моя. Не бойся. Вон, слышишь, и баба тебя зовёт». С другой стороны послышались шаги и бабин протяжный крик: «Лю-ю-да!». Я встала и заревела в голос.

Дома никто не сказал ни слова о повидле. Мама накормила меня, погладила по голове и вздохнула. Сидевшая рядом бабушка вытерла глаза уголком платка и отвернулась. Даже Колька ни в тот вечер, ни после ни разу не назвал меня воровкой. И только Крёстная на другой день сказала строго и спокойно: «Больше ты так никогда делать не будешь». Я кивнула и робко подняла на неё глаза. Она улыбнулась:

- Ну, пойдём ко мне чай с повидлом пить!

 Я отчаянно замотала головой и убежала.

…С получки мама купила банку повидла, усадила нас за стол и всем намазала по куску хлеба. Но я есть не стала. Не смогла.

На водопой

Снегу в наших краях выпадало мало, из-под него, особенно на сопках, всегда торчала сухая трава, поэтому наши коровы каждый день выпускались на волю – погулять, размяться, пощипать травку. Но сначала, перед прогулкой, их надо было напоить чистой водой из проруби на нашей маленькой речке.

И вот белое, морозное, уже позднее утро. Я, закутанная в мамину шаль, гоню к проруби нашу Зорьку и её дочку Вербу, уже большую тёлку. В одной руке у меня небольшое ведёрко, в другой – хворостина, я взмахиваю ею и покрикиваю на медлительных подопечных: Ыч! Ыч, пошли! Находитесь ещё, день большой!». Я самостоятельно гоню коров всего во второй раз, и потому шагаю важно, покрикиваю, как большая, и меня распирает гордость.

Прохожу мимо бабиного дома. Она стучит мне в окошко, я останавливаюсь. Баба в одной шали выходит на крыльцо и велит мне на обратном пути зайти к ней.

- Баба, а ты Красулю напоила?

- Напоила, вон она уж по сопке ходит.

Я вижу на сопке крутобокую Красулю, киваю и догоняю ушедших вперёд коров.

Коровы подходят к проруби, останавиваются и глядят на меня.

- Счас, счас, мои, счас! – ласково говорю я и достаю из проруби полное ведёрко. Ставлю его перед Зорькой. Она медленно пьёт, поднимает голову, вздыхает и с её губ падают в ведёрко светлые капли. Зорька опускает голову и снова пьёт. Верба нетерпеливо ждёт, переступая с ноги на ногу. Но вот напилась и она, я беру пустое ведёрко и гоню коровушек к сопке:

 - Походите, мои, походите! Вон солнышко-то светит. А замёрзнете – сразу домой!

Коровы понимающе качают головами, поднимаются к Красуле и начинают щипать сухие стебельки.

А я весело бегу к бабе. До чего же я люблю ходить к ней! Сейчас зайду, она на мне шалюшку развяжет, спросит, не ознобилась ли я, а на столе уже самовар кипит, и молоко стоит, и картошечка… Взбегаю на крыльцо, врываюсь в сени, стукаю о бочку своим ведром и открываю тяжёлую дверь. Баба уже на пороге, сразу берётся за узел моей шали. Я слышу: «Не ознобилась?» и весело хохочу. Потом мы сидим за столом, едим картошку кружочками, пьём горячий густо белёный чай и говорим-говорим… И как же хорошо нам обеим, как бравенько, как тёпленько, как мы друг дружку любим, хоть никогда ни про какую любовь не говорили и не думали.

Так и живёт в моей памяти это зимнее утро с морозными узорами на окнах, со звоном ведёрка, с медленной поступью коровушек, с бабиным самоваром и добрым-предобрым взглядом её голубых глаз. Живёт, греет мою душу и теперь, когда сама я намного старше моей любимой незабвенной бабушки.