Весной 2025 года в Астафьевской библиотеке состоялась творческая встреча со Светланой Блохниной - врачом и писателем - и презентация ее книги "Я приглашаю тебя на жизнь". 

А сегодня Светлана Ивановна - участница фестиваля "Астафьев для всех" , двух его номинаций: "Моя затесь" и "Визуальный образ". В обеих представлены работы, посвященные главным темам в творчестве автора - людям и природе. 

Предоставляем слово самой Светлане Блохниной: 

"Я родилась 19 января 1966 года в Железногорске. Работаю врачом-бактериологом. Пишу стихи, рассказы, эссе, сказки. Привлекают темы семьи, чувств, взаимоотношений людей друг с другом и с природой. Иногда лишь наблюдение за проявлениями жизни даёт гораздо больше, чем можно было предположить. 

С детства нравились произведения Виктора Петровича Астафьева. Автор так просто и легко рассказывает саму жизнь! Когда читаешь, то кажется, будто он сидит рядом и неспешно беседует с тобой. 

Папа мой был рыбаком, охотником, тайгу очень любил, брал меня с собой и рассказывал много интересного про про лесных обитателей и растительный мир. Мы  часто читали произведения В.П .Астафьева. Отец непременно добавлял свои истории, охотничьи байки. Таким образом он приучал меня к жизни и природе через литературу и наоборот. Сложно выделить какое-то одно произведение Виктора Петровича: в каждом есть, над чем задуматься, каждое, так или иначе, задевает струны души"

Читаем рассказы Светланы Блохниной и смотрим фотографии - они прикреплены к этой заметке

 

Волшебный рюкзак, или Уеду навсегда

Ребёнком-дошкольником я росла любознательным и непоседливым, жажда познания мира была неуёмной. Конечно, шалила и проказничала, что греха таить. Родители, естественно, реагировали. Но иногда воспитательные меры казались мне обидными и несправедливыми. И тогда я решительно объявляла:

— Всё! Я от вас уезжаю! Навсегда!

На самом деле, мне хотелось, чтобы родители расстроились, поняли, что зря обидели ребёнка, признали мою ценность и нужность. В идеале, чтобы раскаялись в содеянном и умоляли остаться. Однако они меня знали лучше.

Родители соглашались: так вещи же собрать надо. Папа вытаскивал на середину комнаты свой волшебный рыбацко-охотничий рюкзак. Его для начала нужно было освободить. Я доставала из глубоких карманов всякие интересные штучки: коробочку с блестящими мормышками (минут 10 уходило на их рассматривание, перебирание), лески разной толщины на разноразмерных бобинах (по пути папа показывал, как обозначается толщина и длина лески, рассказывал, какую именно рыбу и какого веса она выдержит). Далее выуживались кусачки, пассатижи, моток новенькой синей изоленты, свечи и спички. Свечи лежали в пакете из плотной вощёной бумаги, а спички – в круглой металлической коробочке из-под ваксы. Такие баночки во дворе именовались битками, мы играли ими в классики.

По пути папа вспоминал, что у меня есть большая баночка из-под леденцов монпансье, и не могла бы я отдать ему эту баночку для очень нужной всячины. Я вприпрыжку бежала к ящику с игрушками, доставала оттуда невероятно красивую, всю в леденцах, блестящую баночку и вручала папе. Тот, довольно крякнув, придирчиво осматривал её, открывал-закрывал и показывал маме:

— Смотри, какую баночку мне Ляля отдала!

Мама, улыбаясь, кивала головой и периодически уходила на кухню. Оттуда доносились звуки брякающей посуды, стука ножа, журчания воды в раковине и необыкновенно вкусные запахи.

Очередь доходила до большого отделения. Доставались особым образом уложенные зимние удочки, пыжи, связанные бабушкой шерстяные носки с толстой пяткой. Затем выуживалась коробка, где в отдельных пакетиках лежали чёрный чай россыпью, карамельки и кусочки рафинада. В узком боковом кармане находился суперскладник с костяной ручкой и складная ложка-вилка. Рюкзак был и впрямь волшебный: в нём хранилось столько интересных вещей!

Так как времени на вышеописанное действо уходило довольно много, моя обида постепенно улетучивалась. Я чувствовала свою причастность и нужность, была окружена вниманием, заботой и любовью родителей. Со мной считались и помогали осуществить задуманное. Тут вмешивалась мама:

— Сборы затянулись, надо бы перед дорогой хорошо поесть, путь-то долгий.

Куда? Зачем? Мы все вместе шли на кухню. Я за обе щёки уплетала жаренную на шкварках картошку, вкуснее которой ничего не было, заедала хрустящей корочкой хлеба, солёными огурцами и помидорами. Папа подкладывал мясо, отделяя мякоть от мосолыги из борща, чтоб точно наелась. Потом он наводил «папин чай». Как сейчас, так ничего особенного: чёрный чай с молоком и сахаром. И наливал его непременно в свою кружку. В ней было Здоровье, Сила Духа, Сила Воли, Зов Предков, Ловкость, Смётка, Сила Семьи. Мама подавала испечённый за время сборов пирог с малиной (для Житейской Мудрости, Ума, Любви, Красоты и Терпения). Она как-то ловко успевала между делом и чай попить, и поесть. И почему-то они с отцом перемигивались. Вершиной ужина была замуськанная в рюкзаке карамелька, фантик от которой местами отдирался зубами — она казалась слаще халвы и мороженого. Потом папа говорил:

— Ну, мать, Ляля подкрепилась, идите теперь рюкзак в дорогу собирать.

Какой рюкзак? Зачем собирать? Дома так хорошо! Пыла давешнего уже не было, но выручала мамина бодрость: надо кофточку сложить. И носочки вязаные. Шарфик. Платочек, чтоб ушки не простыли. Подушку надо бы, чтоб спать удобно. Вот с подушкой прямо беда: не лезет в рюкзак перовая подушка 70х70. Вяло соглашаюсь на думочку. Потом идёт та же коробка с чаем, леденцами и рафинадом. В хозяйственное отделение помещаются мыло, свечки, спички, изолента, моток бельевой верёвки с прищепками. Очень важно не забыть любимую книжку, мишку с куклой, пистолет с пистонами (от настоящих медведей обороняться). В сборах рюкзака незаметно проходит час, а то и больше. Вроде всё нужное с собой положила. Я, уже без былого запала и вдохновения, примериваюсь к рюкзаку. Тяжеловат — не то слово! Неподъёмный!

Глаза у меня совершенно осоловевшие, всё чаще поглядываю на диван. Мама сокрушается:

— Надо же, как ты устала, пока собиралась! Надо бы сил набраться, а заодно и подрасти немного. Давай-ка, я тебя уложу, расскажу сказку, спинку почешу? А завтра встанешь с новыми силами. Утро вечера мудренее.

Я соглашаюсь, плетусь умываться, кое-как переодеваюсь в пижаму и проваливаюсь в сон очень быстро, даже не дослушав сказку. Засыпаю с полным ощущением причастности и нужности в своей семье, в окружении внимания, любви и заботы.

Туманы на озере

Осенние туманы на озере — весьма интересное явление. Густая белая пелена ползёт по-над землёй, захватывая в плен всё, что попадается на пути: строения, деревья, ивняк. Бесшумно переваливается через прибрежные камыши на озёрную гладь, поглощая по пути уток и рыбаков. Всё вокруг становится цвета морской пены, консистенции взбитых сливок и тут же исчезает, поглощённое ватным облаком.

Невольно хочется позвать: «Ё-жи-и-к! Лошад-ка-а!» Шшурр, шшурр — над головой пролетела птица. Граница тумана хорошо видна, хоть и размыта. Огромная пушистая шуба легковесно движется по озёрной глади, то укрывая, то выпуская из своих объятий. Лениво перекатываясь и беззвучно вздыхая, туман старается спрятаться от лучей восходящего солнца в ложбинах, между строений и в тенистых уголках.

Солнце яблоком поднялось над туманом, лучи согрели шубку. И та, будто враз обретя невесомость, стала подниматься, сливаясь с плывущими облаками и обнажая то, что совсем недавно так заботливо прятала. Ни тебе лошадки, ни ёжика.

                                                                                                  Последний листок

Наступила осень. Буйно зеленевший летом клён стал понемногу ронять на подмёрзшую землю красно-жёлтые листья.

Ударили первые морозы, подул колючий холодный ветер. На дереве остался последний листок.  Метель и вьюга пытались увлечь его за собой, но тот ни за что на свете не хотел покидать родное дерево. Листочек стал тёмно-бурый, сморщился, но всё ещё крепко держался за веточку.

Прошла зима. Весной всё живое пробудилось от долгой спячки, почки на деревьях набухли, выглянула первая травка. Прилетел лёгкий весенний ветерок, и кленовый листок, который пережил дождь, снег и самые сильные морозы, не удержался и полетел, не успев увидеть, как появляются его младшие братья.

Он летел, гонимый ветром, словно бедный странник. А тот, играя, то бросал его вверх, к голубому чистому небу, ослепляя весенним солнцем, то швырял на землю и, не давая зацепиться за первые тоненькие стебельки ярко-зелёной травки, уносил дальше, в неведомые края.

Бабье лето

Осень — шальная девка подкралась незаметно, будто невзначай рассыпала свои золотые космы по зелёным холмам, встряхнула деревья. И вот уже зашуршали под ногой первые опавшие листья, запахло пожухлой травой, потянуло сырой осенней землёй. Ослепительно-яркое солнце бабьего лета играет в лесу зайчиками.

Ещё нет того уныния и тоски, охватывающих поздней осенью, когда деревья скучно роняют с голых веток огромные капли, да бесконечно моросит мелкий дождь, глухо шурша по некогда расцвеченным ярмарочными красками, а теперь почерневшим на земле листьям. Меж деревьев засеребрили росой большие паутины.

Пора грибов. То и дело попадаются сыроежки. Красные, жёлтые, голубые. Осторожные грузди кое-где выдают себя белой шляпкой, приподнявшей лиственный покров. Зато подосиновики — искры пожара гордо стоят на высоких крепких ножках, похожие на стойких оловянных солдатиков. Иногда увидишь издалека яркий огонёк, подойдёшь — а это осиновый лист задержался на травинке, не долетев до земли. И не раз так будешь обманываться, попадаясь на удочку баловницы-осени.

Где-то на деревьях поют на разные голоса птахи, морзянкой перестукиваются дятлы. Сорока, потревоженная хрустнувшей под ногой веткой, снимется с места и полетит, затрещит по всему лесу, рассказывая последние новости.

Идёшь по шуршащей земле и никак не можешь надышаться, полной грудью вдыхая пьянящий осенний воздух.

***
Примечание от организаторов. Следующий рассказ Светлана Ивановна прислала нам как бы "вне конкурса" - по объему он несколько больше 10 тысяч знаков, указанных в Положении о фестивале. Но мы не могли его не опубликовать

Бабслей

 

Памяти подруги детства Кати Бекасовой (Луник),

коллеге, врачу «скорой помощи», светлому человеку,

находящему для каждого доброе слово, дельный совет.

И пусть живёт твой дух на «Столбах».

Бабслей от слова «бабы». Вот как-то так. В подростковом возрасте мы с друзьями посещали железногорскую секцию альпинизма и скалолазания. Скальная подготовка проходила круглогодично, но летом на природе было теплей и приятней. Занимались на каменных массивах в районе города и кантатского ущелья. Старшие товарищи, или «старики», как мы их называли, поставили избу у ручья, впадающего в таёжную речку Кантат, и дали ей красивое имя «Синильга». Нам, тринадцати-пятнадцатилетним, эти ребята и впрямь казались глубокими стариками. Им целых двадцать семь лет! У них не по одной горе, звания кандидатов и мастеров спорта по альпинизму и скалолазанию. И у них по двое детей! Они сами избу и баню в тайге построили! Старики, как есть, старики.

От города до избы около двенадцати километров, посередине пути нужно преодолеть гору Сапунку. В ту сторону подъём затяжной, с небыстрым набором высоты, а спуск в ущелье очень крутой, тропа в виде каменистого жёлоба, дно которого щедро напичкано торчащими камнями и покрыто сыпухой, мелкими камешками. Сыпуха — вещь ненадёжная: ноги поедут в любую секунду. Идёшь в напряжении, готовый сгруппироваться и схватиться за край трассы или за редкие кустики. Парни устойчивей, а девчонки чуть что — плюхаются на пятую точку и немного проезжают, волоча за собой рюкзак, тем самым сглаживая и расширяя жёлоб. Он становится и шире, и одновременно более скользким.

— Всё-то эти тётки сгладят на своём пути.

— Знаете, почему слово «бабслей» правильно пишется через «а»?

— Почему?

— От слова «бабы», — хохот молодых лужёных глоток сотрясает округу.

— Потому что только после баб трасса становится такая широкая и скользкая. Они её своей кормой выравнивают.

В бесснежный период гора переваливалась проще, а вот зимой набирали высоту до крутого подъёма на лыжах, затем снимали их и несли до верха. На хребте опять начиналась лыжня, виляющая меж деревьев. Перед спуском лыжи закапывали в снег и шли по крутой желобоватой тропе. Равновесие держать сложно, но мы были молоды, здоровы и самоуверенны.

Часто ходили втроём: Катя, её младший брат Федя и я. У нас был тот возраст, когда спортивные девочки пятнадцати лет и тринадцатилетние мальчики создавали эффект однокалиберности: равного роста и похожего телосложения, в одинаковых ярких капроновых костюмах. Фантазий была уйма, жажда деятельности кипела, и мы с Катькой не придумали ничего лучше, как ускоренный и, как нам казалось, облегчающий жизнь, спуск с горы. И правда, что мышцы ног забивать, если можно это расстояние с ветерком проехать?! Федя, как младший брат, принял наше решение. Однако скептицизм в его представлении об этой затее присутствовал. Фёдору отводилась роль, — нет, не оруженосца, — а шерпа. Молодой должен был спустить свой и наши рюкзаки пешком.

— Негра на плантациях нашли, — ворчал тот. — Если будет тяжело нести, я вам их допинаю, по трассе спущу. Успевайте уворачиваться. Глядишь, кули колобками и до избы докатятся. Свет, ты-то хоть сестрицу образумь. Не нравится мне ваша затея.

Мы с Катюхой настолько были заняты разработкой средства для спуска, что и в голову не пришло поразмыслить, как Фёдор справится с вверенным ему грузом. Предлагаю вариант:

— Давай, на чём-то скользком паровозиком поедем? Как бобслеисты в двойке, — я прямо видела триумфальный скоростной спуск. Мы, такие удачливые и ловкие, довольно быстро и беспроблемно съезжаем вниз и стоим в ожидании шерпа, несущего нашу поклажу. Долго ждём уставшего Федю, с видом превосходства забираем свои вещи и идём дальше. Учись, чайник, как жить надо! Мысли — скакуны, не иначе. Как оказалось, скакуны оказались дикими, необъезженными.

— Света, у нас есть плотные полиэтиленовые пакеты под картошку, на пять ведер рассчитаны, — Катька достаёт с антресолей тяжёлый рулон новых толстостенных пакетов. Мы вытаскиваем один и примеряемся: места вполне хватает на двух человек и один абалаковский рюкзак.

— Надо в него что-то мягкое вшить. Я отрежу от старого поролонового матраса, — младший брат заботится о сестре и её подруге.

— Ещё надо что-то вроде верёвочки для санок.

Вместе находим обрывок шнура от скакалки, который кажется вполне подходящим. К выходным изготавливаем средство для спуска. Ну, не чудо ли конструкторской мысли?! Законы физики, аэродинамики побоку. Ага, ещё бы водой трассу полили, чтобы наверняка никаких препятствий и сила трения уменьшилась. Довольны собой, предвкушение красивого быстрого беспроблемного спуска витает в головах. Шумно, перемежая задорным смехом, в красках описываем феерическое событие. Федька относится к затее несколько осторожно, но не перечит, хоть и отпускает всякие шуточки: «Вы что же, даже школу не окончите? Бабы – они и есть бабы! Все беды от женщин».

— Не каркай, противный! — сестра пытается заткнуть фонтан.

— Одни уши доедут, как у того котёнка. Девочки, а вы уверены, что всё будет хорошо?

— Точно, не сомневайся.

— Завещание написали? Мне, чур, вибрамы, калоши и абалак. И ручку с тонким стержнем. Кстати, колпачок от ручки не забудьте.

Чувство юмора у Феди своеобразное, но это довольно обычные шутки, и мы поддерживаем:

— Давай-давай, и все долги тебе останутся. Сдашь четыре контрольных, перевод текста и выучишь наизусть поэму.

— Какие долги? Когда вы успели задолжать в столь юном возрасте? Смотрите, корму берегите!

Так, перешучиваясь, доходим до спуска. Фёдор пытается навьючить на себя три рюкзака, но один из них явно лишний. Он и с двумя-то кое-как ловит равновесие. Спереди надевает Катькин, затем свой, более тяжёлый, сзади. Мой остаётся за бортом истории. В общем-то, для него сразу было уготовано место на импровизированном бобе.

— У меня торт с собой в эмалированном тазике. Куда мне третий куль? — канючит Федька, торгуясь за один из наших рюкзаков, вернее, чтобы его не брать. Абалаки и пустые-то имеют внушительный вид, а тут целых три, хоть и не битком набитых. Нам не нужен довесок в свой болид, но Федя борется за живучесть: на самом деле, подростку спускаться по крутизне и с одним-то рюкзаком непросто.

— Торт?! — даже для Катюхи это известие стало неожиданным. — Какой может быть торт в тазике?

— «Муравейник» на три килограмма. Мама мне его в маленький тазик утрамбовала. Всё равно, говорит, по дороге перевернётся, так хоть в ёмкости останется. Да он никуда не денется: на балконе стоял, замёрз.

— Ну, ты даёшь! Как мимо меня прошмыгнул?

— Всё-то тебе расскажи, — брата распирает от гордости за своё умение скрыть сборы от вездесущей сестры. — Но третий я всё же не возьму, и так два тащить. Хватит с меня.

— Ладно, не хочешь — не бери.

Закапываем в снег лыжи, подходим к началу санной трассы. Вид в ущелье открывается бесподобный: заснеженная тайга раскинулась до самого горизонта. Торжество вековой природы. Снежные кристаллы искрятся на солнце. Далеко внизу, меж гор, извивается машинная дорога, пролегающая вдоль Кантата, скованного льдом. Нам туда. Традиционно восторженно орём — эхо вторит. Адреналин плещет аж из ушей, глаза горят задором.

— Девочки, может, вы не поедете? Я не планировал сегодня внизу останки собирать, мешка нет. И торт, опять же. А? Вы подумайте.

Куда там! Думать, когда начало бобслейной трассы уже под ногами. Вынимаю чудо конструкторской мысли и дело очумелых ручек. Большой плотный полиэтиленовый пакет с вшитым внутрь толстым поролоном. К переднему краю прикреплен кусок шнура от скакалки. Укладываю сей шедевр на снег. Катя мостится впереди:

— Я сейчас молнию застегну на капюшоне, возьму вожжи, сяду, а ты за мной.

— Давай! — помогаю ей заправить раструбы варежек под резинку рукавов и стягиваю капюшон вязками.

Пытаемся угнездиться друг за другом. Не тут-то было. Как только Катя садится на полиэтилен, она тут же начинает ползти по трассе. Я с грузом не успеваю сесть и попадаю на снег. Барахтаемся, встаём и пробуем ещё раз.

— Ну, и что, вы там гнездо вьёте? Одумайтесь! Вернитесь! Я всё прощу, — зудит Федя, покачиваясь под тяжестью ноши. — Вы уже или поезжайте скорей, или забирайте свои вещи и спускайтесь по-людски, а не как бабы.

Вспоминая впоследствии глас Фёдора-провидца, неоднократно взывающий нас к благоразумию, я думала: почему мелкого не послушали? Решили с Катькой встать над сидушкой и на счёт «три!» одновременно плюхнуться на неё. Фёдору наказали подтолкнуть нас для пущего ускорения.

Раздался дружный счёт: «Раз! Два! Три!» Мы шлёпнулись на пятые точки, подняв ноги, чтобы не цепляться за борта жёлоба. Навьюченный Федька, ловя равновесие, для ускорения пнул ногой по рюкзаку, и мы поехали. Первые секунды в эйфории ещё отталкивались от бортов, но потом скорость начала стремительно нарастать. Катя ногами подняла плотную снежную пыль, забивающую глаза, рот, проникающую за шиворот. Мы съезжали на мягкой белой подушке, уволакивая массу недавно выпавшего снега. Рыхлый снег слегка гасил всё нарастающую скорость. Катились с подскоками на неровностях, ударяясь всё больней.

Бревно! Как мы могли забыть?! Нижняя треть тропы пересекалась огромным бревном, лежащим поперёк. Зимой там сформировался трамплин. Набирай скорость, взлетай и пари над тайгой. Красота-то какая! Надо останавливаться. Мы несёмся в жёлобе на приличной скорости, подлетая на кочках. Хаотично размахивая руками и ногами, пытаемся тормозить, добавляя плотности в снежную завесу. Катька что-то булькает набитым снегом ртом, вцепившись в мои ноги. Я ничего не вижу в белой пелене кроме пошитого из каландра красно-синего Катиного костюма. «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая». Мчусь почти лёжа. Ноги прижаты Катькой. Абалак мотыляется сзади, периодически тюкая по тыкве, источнику инженерной мысли и всяких глупостей. Понимаю, что надо организовать торможение. Но как?

Из корыта не выбраться: слишком высокие борта. Надо снизить массу тела, несущегося к победе. Извиваюсь ужом. Рюкзак скинуть не получается. Остаётся каким-то образом спихнуть Катьку с полиэтилена — она будет двигаться с меньшей скоростью, что и приведёт к торможению. Ага! Тут тебе и коня на скаку, и в избу горящую, и всадник без головы. Похоже, что «без головы» — ключевой момент всей затеи со спуском. Кое-как выдёргиваю одну ногу и пихаю Катюху вперёд. Как потом оказалось, костюм из каландрированного капрона с дополнительным ускорением скользит ничуть не хуже полиэтилена. Кое-как через забивающий снег улавливаю последнее мелькание ярких цветов в белом молоке. Всё, я — облако, несущееся на скорости по ухабистому жёлобу.­

Снова вспоминаю про поперечное бревно, но по сути ничего не могу предпринять. Лечу, как есть. Взлетаю на трамплине вместе с рюкзаком, в полёте исхитряюсь выдернуть из-под себя чудо-сани и кидаю их через голову назад. Я лечу-у-у! Приземление после трамплина было жёсткое, чуть шасси с крыльями не отвалились, корма изрядно пострадала. Продолжаю гонку по снежно-каменным ухабам. Трасса выполаживается, жёлоб становится менее глубоким. Вроде и скорость падает. Рюкзак, настучав по голове и лишившись скользкой подкладки, так и быть, играет роль плохого тормоза. Снег везде: за шиворотом, в рукавах, под спиной, во рту. Всё лицо залеплено тающей массой.

 Почти в самом низу тропа виляет влево из-за огромной берёзы. Кто так деревья в лесу сажает?! Кто так дороги прокладывает?! На наше счастье перед берёзой за зиму вырос огромный сугроб стасканного и спущенного по тропе снега. В густом белом облаке куропаткой влетаю в пушистую снежную массу. И тишина. В ушах нежный перезвон колокольчиков, глаза закрыты. Шевелю пальцами, руками, ногами, влево-вправо поворачиваю голову. Глубокий вдох-выдох. Вроде цела. Тающий на лице снег противными холодными струйками стекает за шиворот. Разлепляю глаза. Снежная пыль потихоньку оседает, красиво поблёскивая. Новогодняя сказка, не иначе. Всё тело не как у побитой собаки, а реально побитое. Озираюсь вокруг.

— Катя! Ка-а-тя-я! — ору на всё ущелье. — Ты где-е-е?

Эхо вторит, разнося вопли по волнам хрустальных гор, простирающихся во все стороны.

— Где-где? В Караганде! И не надо, между прочим, так кричать, — невнятный голос доносится откуда-то сбоку. Катюха, как мастер маскировки, внезапно по пояс поднимается из сугроба совсем рядом, отплёвываясь от снега и вертя головой. Хитро прищуривается: — Вот тебе и бабслей. Бабы — они и есть бабы.

— Физику учить надо. И мозги включать. Зря Федьку не послушали. Устами младенца глаголет истина.

— Задним умом и я молодец. А ты зачем мне ускорение придала?

— Так думала, что ты без полиэтилена медленней поедешь — мы и остановимся.

— Индюк тоже думал. Давай откапываться.

Сидим в сугробе, как две шальные куропатки. Размахивая руками, охая и стеная, с трудом выгребаемся из снежного плена. Катя помогает мне встать и освободиться от рюкзака. Отряхнувшись, возвращаемся на тропу. Оцениваем берёзу, ржём:

— Вот, повезло ей, что не доехали, а так бы сломали и на дрова пустили.

— А шерп-то наш где? Гляди, как отстал. Никакой тренировки. Чайник, он и в Африке чайник, — Катька поднимает голову вверх, но брата только слышно. Он что-то не то кричит, не то поёт посреди горы. Вскоре начинаем разбирать слова: «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг» …

Минут через десять подходит основательно взопревший Фёдор, шатаясь под тяжестью двух рюкзаков.

— Ну, вы даёте! Только стартанули — и «в тумане скрылась милая Одесса». Жаль, время не засёк. Уж, извините, не взял секундомер. А так бы мировой рекорд был.

— Н-да, звиняйте, бананьев нема.

— Мы и так рекорд поставили, или, во всяком случае, отметились в некоторых номинациях, — у меня на языке вертится, но не решаюсь уточнить, в каких.

 — Света, я даже присудил бы вам Гран-при на несколько лет вперёд в номинациях…

— Федя, даже не начинай! — Катя до сих пор выковыривает снег из рукавов.

— Девочки, просто у вас возраст переходный. Подростки — они такие. Вот вырастите — поумнеете.

— Дядя Фёдор, ты бы лучше воздержался от комментариев. И давай договоримся, старикам и родителям ничего не рассказывать, идёт? — стараюсь держаться, но болит всё тело.

— Как же, — прыснул тот, — я же понимаю, что молчание — золото, а слово — серебро. А у вас с собой такого сундука нет, чтобы оплатить моё молчание. Если только в банк сходите по возвращению, — он отыгрывается по полной и за рюкзаки, и за то, что считаем его ещё маленьким, и за то, что не взяли летом на «Столбы».

Катька шипит:

— Да ты остановишься?! Вот будешь противным, я тебя лечить не буду, когда на врача выучусь.

— А ты точно моя сестра? А как же клятва Гиппократа? Светик, ну, ты-то хоть будешь меня лечить, если что? Вдруг я вам ещё пригожусь?!

— Посмотрю на твоё поведение. Не дрейфь, русские своих не бросают. И клятвы не нужны. А ты знаешь, что врачи лечат даже врагов, мерзавцев и негодяев? — отвечаю, а сама думаю, какое всё же счастливое время у нас сейчас, и как мне дороги эти ребята.

— Мать Тереза, — хмыкнула Катерина.

Так, перешучиваясь и пересмеиваясь, дошли до «Синильги». Старики её уже прогрели, заварили чай и сидели за столом, уставленном пакетами с пирожками, печеньем и конфетами. На широкой деревянной доске, используемой в качестве тарелки, лежали бутерброды. Трещала печка Любка. Пётр перебирал гитарные струны. Вещи гирляндой сохли на верёвке рядом с печкой. Так вот он какой — рай на земле!

— Всем привет! — кивнул Федя, снимая шапку.

— Мир вам, и мы к вам! — дуплетом сработала я с Катей.

— О, тётки пришли!

— Это я их привёл, — парировал Фёдор.

— Заходите, люди добрые! Как вам бабслейная трасса сегодня? Что-то вы будто вымокшие насквозь.

Катя многозначительно зыркнула на брата и предупредительно пихнула в бок.

— А мы что? Мы ничего. Плюшками баловались, — ойкнул тот.

— Ну, проходите, коли не шутите. Переодевайтесь, чай наливайте. А что у вас с собой вкусного есть?

— Так торт.

— Да что же вы молчите?!

Боже мой, как хорошо после всего произошедшего зайти в тепло, переодеться в сухую одежду и попить горячего чая с «Муравейником»! Хорошо всё то, что хорошо кончается. Мы, уставшие и потрёпанные, начали распаковываться, переодеваться, и минут через пятнадцать уже сидели за столом вместе со всеми и пели:

«Изгиб гитары желтый ты обнимаешь нежно,

Струна осколком эха пронзит тугую высь.

Качнется купол неба, большой и звёздно-снежный.

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»