Фото: страница Николая Толстикова в ВК

У сибиряка-таежника Астафьева - затеси. А у батюшки Николая, священнослужителя Никольского храма, что во Владычной слободе Вологды, - свои литературные миниатюры, "приходинки".

Отец Николай (в миру Толстиков) родился в 1958 году, отслужил в армии, успел поработать журналистом в районной газете, окончил Литературный институт имени Горького, а в 1993 году - и Вологодское духовное училище. 

Деятельность священнослужителя и писателя на Руси не только никогда не мешали друг другу, но и переплетались, одно дело дополняло другое. Так и отец Николай сочетает служение и творчество; является автором нескольких книг, членом вологодского отделения Союза писателей России, лауреатом нескольких литературных конкурсов; в то же время его деятельность как клирика отмечена наградами Русской православной церкви. 

Читаем приходинки авторства отца Николая, присланные в номинацию "Моя затесь" конкурса "Астафьев для всех"

***

МАТЕРИНСКАЯ  МОЛИТВА

Дядю Ваню, старшего брата моего отца, в родне прозвали Везунчиком. Не иначе, в рубашке родился.

Когда грянула война, мобилизованные мужики и парни погрузились на баржу,  и дряхленький катер-буксиришко с натугой потащил ее по воде вдаль от родного берега. Среди прощального шума и гама, плача, пиликанья гармошки ветер сорвал с Валькиной головы кепку и швырнул ее за борт.

- Вернется мужик! Попомните мое слово! – воскликнул кто-то из стариков на берегу.

В запасном полку Ваньке с земляками выдали черные морские бушлаты, тельняшки, определили в морскую пехоту, но ни моря, ни кораблей новобранцы так и не увидели. Их, оказавшихся на «передке», сразу бросили в контратаку – сильно фашист пер. Немало пятен-бушлатов осталось скорбно чернеть на свежевыпавшем снегу, Ваньку, раненого, выволок  из-под огня санитар. И когда остатки роты выходили из окружения, солдатика земляки не бросили, дотащили до своих.

На фронт после госпиталя Ванюха больше не попал, отрядили его в специальную команду отлавливать в северных лесах диверсантов. С лесом он с малолетства был на «ты»: охотник, куда хочешь, белку в глаз бил.

Вот только диверсанты ему пока не попадались, добывал Ванюха во время своего «патрулирования» для местного воинского начальства лосей и прочую живность.

В лесной избушке он обрел комячку-вдову, теперь, петляя по лесу, неизменно приворачивал к ее зимовью.

Тут-то и накрыли влюбленных настоящие диверсанты. Вломились в незапертую избушку; Ванька и до винтовки дотянуться не успел. Но… они – пленные красноармейцы – надумали сдаваться, и Ванюхе только оставалось их, трех здоровенных мужиков, до комендатуры «отконвоировать». Даже потом к медали представлен был.

Кончилась война. Ванюха вернулся домой и засел за рычаги трактора. Зимой трелевал лесины, весной пахал колхозные поля, распахивал и «усадьбы» односельчанам.

Однажды из-под плуга вывернулся в борозду горшок. Ванька бы его и не заметил, но в это время заглох трактор. Пришлось вылезать из кабины и чинить. Ванюха в сердцах отопнул треснувшую посудину и обомлел…

Среди черепков обозначилась приличная пачка денег. Не старья, а «советских», настоящих. Банкноты подмокли, и обалделый Ванька старательно налепил их на трактор подсушиться.

«Железный конь» заглох почти что посреди села, не где-то на дальней пашне. О находке первыми пронюхали ребятишки. Ванюха щедро отлеплял банкноты им на гостинцы. Один за одним подтянулись мужики. Гульба пошла на полную катушку, гонцы мчались в магазин – только пятки сверкали…

Очнулся Ванька на другой день под трактором. Рядом стоят соседка – сварливая баба и участковый милиционер, а на тракторной кабине – ни бумажки.

Выяснилось, что эта тетка продала родительский дом, а вырученные деньги пока спрятала от пьяницы-мужа в горшок и закопала.

Свидетели нашлись. Был суд. Присудили Ваньке выплачивать всю сумму.

Сидел он, чесал удрученно «репу»: как и рассчитываться? Хоть бы рублишко себе оставил, простофиля!

А тут еще мать корит:

- Лучше бы ты эти деньги в церкву отнес! Соседка-то, хоть и криклива, но не стала бы с тебя обратно их требовать. Порушенную церкву еще с войны восстанавливаем, любая копейка к делу… Я за тебя всю войну молилась, просила у Господа, чтоб живой ты вернулся!

И вдобавок муженек-выпивоха той тетки при каждой встрече подъелдыкивает: знаю, мол, теперь,  сколько денег у супружницы было, мимо меня они не пробегут. Выдавай мне вперед, Ванюха, авансом!

Довольный, гогочет.

И… вдруг хлопнула денежная реформа. Ванюхин должок в одночасье истлел, как фитиль в керосиновой лампе.

- Ну, не везунчик ли?! – всплескивали изумленно руками односельчане.

А Ванюха, потрясенный, вспомнив слова матери, побежал в храм, где ни разу до того не был, и поставил перед иконами самую большую свечу.

***

ПОЧТИ СВЯТОЧНАЯ ИСТОРИЯ

Дядюшка мой Паля был не дурак выпить. Служил он на местной пекарне возчиком воды и, поскольку о водопроводах в нашем крохотном городишке в ту пору и не мечтали даже, исправно ездил на своем Карюхе на реку с огромной деревянной бочкой в дровнях или на телеге, смотря какое время года стояло на дворе. Хлебопечение дело такое, тут без водицы хоть караул кричи.
Под Рождественский праздник в семье нашей запарка приключилась. У мамы суточное дежурство в детском санатории, а у папы какой-то аврал на работе. Как назло. Они ж со мной, годовалым наследником, по очереди тетешкались. Сунулись за подмогой к тете Мане, жене дяди Пали; она, случалось, выручала, да запропастилась опять-таки куда-то, к родне уехала.
Дома лишь дядя Паля, малость «поддавши», сенцом своего Карюху во дворе кормит.
- Какой разговор! – охотно согласился он, когда родители мои пообещали ему по окончании трудов премию в виде чекушки. – Малец спокойный, не намаесси!
На том и расстались…
Соседи потом рассказывали, что, понянчившись некоторое время, дядя Паля забродил обеспокоено по двору, потом запряг в дровни Карюху, вынес сверток с младенцем.
- Это ты куда, Палон?! – окликнул кто-то из соседей.
- Раззадорили вот чекушкой-то… И праздник опять же, - скороговоркой ответил дядя Паля, залезая на передок дровней с младенцем на руках и в надвигающихся сумерках чинно трогаясь в путь.
Родители пришли за мной поздно вечером, и каков, вероятно, был их ужас, когда они увидели, как из дровней соседи за руки и за ноги выгружают бесчувственное, покрытое куржаком инея тело дяди Пали и влекут в дом.
- А где ребенок?
- Что за ребенок??
Карюха дорогу домой знает, дядю Палю сам привез: что человек тебе, только не говорит. А дядя Паля молчит, как партизан на допросе, только мычит невнятно да глаза бессмысленные таращит.
Эх, как все забегали, заметались!..
В это самое время, ближе к полуночи, на пекарне бабы готовили замес. Пошли в кладовку за мукой и вдруг услышали плач ребенка. Те, что постарше, суеверно закрестились: «Свят, свят, свят…», а помоложе, полюбопытнее прислушались и обнаружили младенца в ларе с мукой.
Тетешкали и долго недоумевали: откуда же чудо-то явилось – хорошенькое, розовенькое, пока не вспомнил кто-то про дядю Палю, видали, дескать, его в качестве няньки. А дальше бабье следствие двинулось полным ходом: с мужиками-грузчиками дядя Паля тут, возле кладовки, свой законный выходной и заодно праздник отмечал. Стал раскручиваться клубочек…
Родным находка такая в радость, рождественский подарок! Об истории этой до сих пор в городке вспоминают, узнают все – много ли я в жизни мучаюсь, маюсь, раз в муке нашли. Только об одном хроники умалчивают: как и чем был премирован мой бедный нянька дядя Паля. Это осталось семейной тайной.

***

ХРИСТА ВСПОМНИЛ

Очередное заклание поросенка по поздней осени становилось у нас чем-то вроде семейного праздника.
Мать, жалея животину, уходила куда-то с утра и не возвращалась до полуночи. В доме по хозяйству орудовали мужики. Кроме умельца, должного порешить беднягу-хрюшку, собиралась почти вся мужская половина нашей родни в Городке.
Так было и на этот раз, только трапезу по знаменательному случаю устроили в недостроенном новом доме.
Пришли дядя Паля, еще кто-то; все с настороженностью косились на новичка в компании – племенника Пали, худощавого, с испитым бледным ликом Бориса. Он, часто ероша ладонью жесткий ежик отрастающих волос на голове, зыркал по-волчьи исподлобья в ответ.
Побаивались и не зря: Борис только что «откинулся» после очередной «ходки». Знали за что и «сидел»: заготавливал он напару с соседом в «черной» делянке лес на продажу. Сунулся однажды попроведать присыпанный снегом штабель из хлыстов, а из тех мест чужой трактор с санями по-воровски улепетывает. В кабине его Борис соседушку своего узрел, двинулся навстречу яро. Сосед, ведая пресквернейший характерок компаньона,  метнул в Бориса топор, но Боря увернулся и выковыривал потом обидчика из трактора крюком, которым бревна цепляют…
Мужики за «жарким» подвыпили, поосмелели. Дородный дядя Паля даже попытался свысока неразумного своего племянничка жизни поучить, но Борис, раздраженный, сгреб со стола вилку и воткнул ее дядюшке прямо в щеку. Тот взревел медведем и, сграбастав кочергу, бросился вдогонку за досадившим ему тщедушным, но злобным «шкетом».
У дома еще не было ни пристроек, ни палисада, полный простор, и племяшу  с дядей ничто не препятствовало бегать вокруг. На очередном их кружке мой папа, с  войны еще едва бродивший инвалидишко, выставил свою клюшку, и Борис, стреноженный, хряпнулся со всего маху об мерзлую землю. Пока он очухивался, папа мой, насев на него, захлестнул сзади ему ремнем руки, перекинул свободный конец ремня через балку в недостроенном тоже крылечке и подтянул слабо забарахтавшегося Бориса к ней. Бузотер повис теперь вроде б как на средневековой «дыбе».
Приходя в себя, он яростно  задрыгал ногами, суля порешить под корень всю «родову» , плевался, изрыгая проклятия на головы несчастных собутыльников. Потом заскулил -таки от боли в вывернутых руках:
- Отпусти! Ради Христа! Больше не буду! Клянусь! ..
И как подменили мужика: стал тише воды, ниже травы. Даже скупой своей жене приказал дать денег в долг  моим родителям дом достроить. Без процентов и сроков: отдадите, когда богаты будете.
Я всех тех перепитий сам не помню толком, мал был: в окно бы выглянуть, да до подоконника не дотянуться. Но ревел, говорят,перепуганный шумом и гамом, хорошим телком .
И поросят больше в нашем хозяйстве не держали.

***

ЗАНАЧКА

Дед Игнашка и баба Глаша слыли в городке скупердяями. Невзрачный их домишко кособочился с краю церковного погоста, но в храм зайти, лоб перекрестить да копеечную свечку поставить они не удосуживались.

То ли от отца, то ли еще от деда получил Игнашка в наследство охотничью берданку, но применял ее больше для баловства — стрельбы по воронам: добытчик из него был никудышный. Раз, собираясь на охоту, в избе заряжал берданку, и та возьми да выстрели. Заряд дроби вдребезги разнес стекла в окне. Но Игнашка много не унывал, заколотил раму листом толстой фанеры, и баба Глаша с таким «рационализмом» мужа согласилась: сойдет и так, все  на новое стекло деньги не тратить.

Сидя на пенсии, дед Игнашка перебивался еще починкой прохудившихся валенок у односельчан. Не раз и не два он затаивал от бабки заначки на винишко, но безуспешно — у бабы Глаши нюх на них был собачий. Следом еще и взбучка старика ожидала.

Когда  бабка опять потребовала у Игнашки добровольно выложить мзду за очередную халтуру, дед, как обычно, пожал плечами: мол, ищи сама, коль найдешь! И сидел бы Игнашка дальше, со спокойствием ожидая своей участи, но вдруг сокрушенно хлопнул себе ладонью по плеши:

– Чужие, не своей жонки, катаники заказчик унес! Перепутал я, не те ему подал.  А в одном из них под стелькой я денежку припрятал. Если ж валенки примерили, то...

– Так чего сидишь сиднем, старый дурак?! А-а, сама догоню! – баба Глаша, в чем была, метнулась вдогонку за заказчиком.

Тот мужик еще и до избы своей не дошел, как догнавшая его старушка вырвала из рук его валенки. Ковыляя обратно к дому, бабка Глаша попеременно совала в их голенища  руку, но, ничего не нащупав, только охнула и осела тяжело в сугроб на обочине.

 Игнашка, довольно похихикивая, разглаживал на своей коленке припрятанную благополучно  купюру, когда мужик-заказчик приволок стонущую бабку, которую вдруг парализовало...

С того дня кончилась для Игнахи беззаботная житуха: стало надо обихаживать больную недвижную супружницу. С той поры и в храм стал Игнаха заходить свечки ставить, молиться: может, еще поднимется жадная старуха.

***

КРЕСТИНЫ

Меня, по рассказам родни, крестили в деревенской избе. На дворе – зима, в горнице – «колотун», не вспотеешь. С жаркой печной лежанки ребятёнка сняли, «разболокли» и в купель, обыкновенный металлический таз, обмакнули – ори не ори! Ничего, на печке потом отогрелся, даже первые слова залепетал.

У родителей я был поздним ребёнком, вдобавок, видно, и заморышем. Раз решили срочно окрестить, не дожидаясь подходящих времён. А тамошние времена были – «хрущёвскими», с угрозой продемонстрировать последнего в стране попа по телевизору и крепкой, имеющей далёкие последствия, выволочкой на работе на парткоме или профкоме.

На окраине городка таился на погосте безголосый, но незакрытый храм; родители не рискнули туда своё чадо отнести, памятуя печальную историю, приключившуюся с соседкой.  Та труждалась уборщицей в горсовете и тоже надумала своё болезное чадо окрестить, но в храме в дальнем углу области. Думала, что никто не узнает: народ кругом незнакомый. Да не тут-то было! Сразу соответствующее сообщение «куда надо» понеслось. Бедную тётку за ушко и на «проработку», а она ещё и «партейная»!  Хорошим для неё не кончилось.

Рисковал, как подпольщик, и неведомый мне собрат-священник: мог бы и «места» лишиться запросто. Но всё, не без Божьего промысла, обошлось…

Спустя годы, решился окрестить своих четверых отпрысков старший брат. Привёл всех в местный храм, где и совершилось Таинство.

Не минуло и недели, как потянули брата в горсовет на заседание комиссии; даже начальника обязали забрать его с рабочего места и чуть ли не за руку привести.

Члены комиссии, пожилые партийцы-атеисты, взирали на бедолагу с негодованием:

- Как ты, такой-сякой, немытый - немазаный, посмел своих школяров и детсадовцев в церкву затащить да окрестить! Строим же коммунизм, а ты ударился в очаг мракобесия, пропащий и тёмный ты человек! Заслуживаешь ты сурового наказания…

Брат, простой тракторист, смирный мужичок, пряча руки с въевшимся навечно в кожу мазутом, стоял с понурым видом провинившегося школьника. А тут вдруг усмехнулся дерзко и весело:

- Дальше лесозаготовок меня всё равно не пошлёте! Сами, что ли, пойдёте и лесины трелевать будете? То-то!

Так и заткнулась комиссия.