Евгений Водолазкин - один из ведущих современных российских писателей, обладатель престижных литературных премий ("Большая книга", "Ясная поляна", "Русский Букер" и многих других). Такие его произведения, как "Лавр", "Авиатор", "Соловьев и Ларионов", "Чагин", у всех на слуху. 

Но рискнем предположить: не всем знатокам литературы известна другая (и, между прочим, основная) сторона профессиональной деятельности Е.Г. Водолазкина. Он - литературовед, доктор филологических наук, специалист по литературе Древней Руси, ведущий научный сотрудник Пушкинского дома (Института русской литературы РАН). 

Научным руководителем Евгения Водолазкина при подготовке диссертации был не кто иной, как академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Отдел древнерусской литературы, возглавляемый Д.С. Лихачевым, стал первым и главным местом работы Е.Г. Водолазкина; остается таковым и поныне, через много лет после кончины его Учителя. 

Дмитрий Лихачев умер в 1999 году. Год спустя Евгений Водолазкин в качестве автора-составителя начал работу над книгой его памяти - "Дмитрий Лихачев и его эпоха". Книга выдержала несколько переизданий, а для Водолазкина стала, по сути говоря, первым его литературным (а не исключительно научным) трудом. Работа над ней началась с того, что Евгений Германович обратился к людям, знавшим Д.С. Лихачева, с просьбой написать о нем воспоминания. 

Среди них был и Виктор Астафьев. 

О том, как создавалась книга "Дмитрий Лихачев и его эпоха", можно подробно прочесть в личном блоге Е.Г. Водолазкина. 

А мы целиком приводим текст воспоминаний В.П. Астафьева о Д.С. Лихачеве, вошедших в книгу. Написаны по просьбе Е.Г. Водолазкина они были поздней осенью 2000 года. (Отметим также, что у Астафьева есть затесь "Варежки от академика", посвященная Дмитрию Лихачеву)

***

С Дмитрием Сергеевичем Лихачевым я был давно знаком, почтительно с ним раскланивался.

Однажды в толчее какого-то всесоюзного культурного сборища Федор Абрамов представил меня академику. Федор Александрович по поводу и без повода любил поерничать и знакомил нас как бы шутя, зло шутя: что-то насчет восходящей звезды по поводу меня брякнул и о деревенской прозе с издевкой поговорил.

Я и в самом деле безвылазно жил тогда в селе, писал, в основном, о деревне, Федор же Александрович давно уж, с тридцатых годов, был питерцем, к этой поре жил в просторной квартире на Васильевском острове, в родных сельских местах бывал наездом как почетный гость и дачник, но это не мешало ему и другу его Борису Можаеву, давно проживавшему в центре Москвы, считать себя истинными почвенниками, служителями и защитниками родного крестьянства.

Хорошо помню чувство неловкости, охватившее меня, да и ДмитрияСергеевича от этой панибратской издевки, может быть, и ненарочито сотворенной.

Впрочем, все, что касалось себя, своего места в литературе и некой снисходительности к молодым в исполнении Абрамова не выглядело нарочитым. Он был на гребне славы в эту пору, и волны ее укачали его до самоупоения.

«Да, да, — забормотал смущенно академик, — я читал недавно огоньковскую книжку Виктора Петровича, и она мне показалась интересной. Очень».

И на долгие годы эта неловкость, происшедшая при первом знакомстве, как-то отвела нас друг от друга. Мы по-прежнему учтиво раскланивались друг с другом, перебрасывались двумя-тремя словами — и только.

Но однажды — было это уже в годы перелома, во дни бестолковые, когда забурлила страна, стронутая со ржавого, в грязи и тине увязшего якоря, понеслась без руля и без ветрил в мутном потоке перестройки, — и меня, и Дмитрия Сергеевича нечаянно занесло в народные депутаты, и мы были участниками шумного, бестолкового действа под названием Съезд народных депутатов, где голый голого драл и кричал: «Рубашку не порви!».

Впрочем, с точки зрения профессиональной как литераторам наблюдать все это бурление общества в исполнении речистых людей и проходимцев, на ходу делающих карьеру, было небесполезно. Происходил исторический разлом в судьбе огромной страны, решались судьбы народа — и не одного, часто произносилось незнакомое аудитории слово — демократия, и подобие ее возникало на наших глазах. Увы, демократия в этой стране так и осталась подобием, а из всего шума, многословного гама кому надо — извлекут пользу, кто и карьеришку политическую слепит, кто, в конце концов, и в тюрьму угодит, кого убьют, кого отделят, так называемую свободу выдадут в качестве отпускного за преступления режима, который еще недавно казался незыблемым.

В этой толчее, в этой небескорыстной политической говорильне скоро почувствовала себя ненужной и лишней интеллигенция, прежде всего провинциальная. «Зачем, зачем мне все это? Как меня сюда занесло?» — задавал я себе вопросы, бредя с обеда из гостиницы в Кремль по Москве, измытой холодными декабрьскими дождями, голой, бесприютной, ледяной. Я уже подходил к залу заседаний, когда настиг меня автобус с депутатами, едущими с обеда, и из него вместе с другими как-то не по-стариковски легко выпрыгнул Дмитрий Сергеевич, поздоровался со мною и было прошел уже мимо, как вернулся, подхватил меня под руку и заговорил: «Что, Виктор Петрович, гнусная погода? И на душе паршиво, устали от этой говорильни? Устали от толчеи, устали от гама, от дури и хитрости людской?»

Я кивнул головой, подтверждая все эти догадки академика. Он повернул меня назад и прогулял по двору Кремля, говоря о том, что в России бывало хуже и страшней, что не стоит падать духом, и как-то незаметно, плавно перешел к рассказу о себе: о том, что его ни за что, ни про что, совсем молоденького, уконопатили в Соловки и что его с помощью Божией спасли священнослужители, и про начавшиеся зверства говорил, и про лицемерие, обман представителей любимой партии, назначенных перевоспитывать врагов народа, попутно — и о ворье, и о нарождающемся внутри будущего ГУЛАГа классе блатняков, первеющих помощников начальников хамуправлений в деле перековки вражеских элементов.

Из разговоров академика я, начинающий общественный деятель и неначинающий, на своих ногах уже стоящий литератор, вынес заключение, что все в мире и судьбе человека происходит ненапрасно, все на пользу его мировосприятия, укрепления характера, на формирование мысли, все способствует его самоусовершенствованию, и это действо, что творится на наших глазах, надо воспринимать не как недоразумение и абсурд, а как закономерность той жизни, которую мы сами и сотворили или способствовали сотворению оной.

В заключение академик начал настойчиво дарить мне варежки, толстовязаные, из овечьей шерсти, чем окончатель­но растрогал меня. Варежки, догадался я, связала ему дочь, с которой случилось несчастье, — и от дара такого сердечного и бесценного отказался.

С тех пор я более не встречал Дмитрия Сергеевича — не привел Бог, но присутствие его на земле и среди нас ощущал постоянно, старался читать все его беседы, интервью и то, что выходило из-под пера пожилого, но не усталого человека.

И то, что Дмитрия Сергеевича не стало, — потеря не только для изболевшей, озябшей от невзгод Руси, но и для всех нас, кто жаждет духовной опоры, кто надеется на просветление разума нашего и воскрешение Руси.

Уход Лихачева — это такая зияющая дыра в полотне российской культуры, которую залатать некому и нечем.

Больше публикация музейного отдела Библиотеки-музея В.П. Астафьева - по ссылке