Перед вами, друзья, фотографии рукописи одного из последних и, вероятно, одного из самых пронзительных произведений В.П. Астафьева - рассказа "Пролетный гусь".
Впервые он был опубликован в журнале "Новый мир" (№ 1 за 2001 год), а затем в авторском сборнике с тем же названием - "Пролетный гусь" - который вышел в Иркутске, в издательстве Г. Сапронова, незадолго до смерти писателя.

Уверены: многие из наших подписчиков рассказ читали, помнят и его финальную фразу: "Шел одна тысяча девятьсот сорок девятый год".

А между тем у "Пролетного гуся" было еще два варианта концовки, ни один из которых так и не увидел свет.

"В архиве библиотеки села Овсянка сохранилось два варианта первоначальной концовки последнего рассказа В. Астафьева «Пролётный гусь» с правками, сделанными рукой писателя. Первый из них помечен июнем 2000 года. Второй, несколько увеличившийся в объеме, – июнем-июлем этого же года", - отмечала профессор, выдающийся литературовед-астафьевед Галина Максимовна Шленская.

В обоих вариантах после нынешней финальной фразы следовал достаточно объемный текст, в котором Астафьев, по выражению Г.М. Шленской, "выводит читателя за рамки повествовательного времени" и размышляет о судьбе своей страны, своего народа, его прошлом и настоящем.

"Намерения таким образом завершить рассказ и по содержанию, и по форме органичны для лирико-публицистической манеры Астафьева <...> Не случайна для В. Астафьева и форма публицистического монолога, которую он избрал для предполагаемой концовки. В густонаселённой прозе В. Астафьева последнего десятилетия «слово автора» часто заключает поведанные им истории жизни героев", - подчеркивает Г.М. Шленская. 

Но почему же Виктор Петрович так и не остановился ни на одном из "развернутых" вариантов и ограничился лишь одним предложением?

Вот что пишет Галина Максимовна Шленская по этому поводу: "Рискнём сделать несколько предположений. Возможно, он сделал это из соображений лаконизма, решив не повторять уже многократно сказанное им в публицистических статьях и интервью. Возможно и другое: он хотел преодолеть открытую публицистичность в художественном тексте. На такую мысль наталкивает то, что публицистическая концовка первой части романа «Прокляты и убиты», которая была сохранена и в первой книжной публикации романа , в окончательном тексте была тоже снята. Но мы можем допустить и то, что В. Астафьев, принимающий судьбу каждого героя «взаболь» и обладающий даром обжечь болью чужой судьбы читателя, хотел оставить его, своего читателя, наедине с пережитым потрясением и переложить на него груз обобщения"

 Может быть и так, продолжает Галина Максимовна, что ни одно из этих предположений не верно - в конце концов, истина была известна только самому Виктору Петровичу. И решение, принятое писателем об итоговом варианте рассказа, будем считать единственно верным: выбирая из нескольких вариантов, он остановился именно на этом.

...И все же другие варианты были. Чем не повод еще раз обратиться к великому астафьевскому рассказу, вдуматься в его последнюю фразу - краткую и глубокую.