На главном фото из фондов Библиотеки-музея В.П. Астафьева: Антонина Вычужанина, 1950-е годы

Антонина Иннокентьевна Вычужанина родилась в 1923 году в деревне Бирюса. В Овсянку ее семья перебралась в 1927-м. Из воспоминаний Антонины Иннокентьевны, записанных сотрудниками Библиотеки-музея В.П. Астафьева в 2000 году, мы узнаем о том, как жила Овсянка в период с 1930-х годов и до нового столетия. Антонина Иннокентьевна рассказывает о своих односельчанах, в том числе о семье Астаховых (она была первой школьной учительницей Петра Астахова - а сама работала в школе с 1939 года, то есть с 16 лет), о встречах с В.П. Астафьевым, об общении с Владимиром Высоцким и, конечно, о своей семье - родителях, супруге, детях.

Повседневная жизнь села, быт и заботы овсянцев, забавные и драматические случаи, непростые реалии советской эпохи - все это есть в воспоминаниях Антонины Иннокентьевны, как и упоминания эпизодов, вошедших в рассказы «Далекая и близкая сказка» и «Фотография, на которой меня нет» из повести «Последний поклон» В.П. Астафьева.

***

Я родилась 9 июня 1923 года в деревне Бирюса Мининской волости. Мать – Ярославцева (Шахматова) Прасковья Николаевна, родилась в 1894 году, умерла 21 декабря 1968 года, похоронена на Овсянском кладбище. Прямо на родителях ее похоронили, некуда было уже. А мы попросили. Варушкин был тогда председатель сельсовета‚ а я была депутатом. Кладбище только организовывали в Молодежном, и Варушкин разрешил здесь.

Отец – Вычужанин Иннокентий Николаевич. Отец мой был во время переворота председателем сельсовета и встречал Щетинкина с хлебом и солью (П.Е. Щетинкин – один из руководителей красного партизанского движения в годы Гражданской войны. – Прим. ред.).

У отца было три брата, все жили в одном крестовом доме. Занимались охотой и рыбной ловлей. Папа как-то раз на рыбалке простудил ногу. Положили его в емельяновскую больницу, он год лежал там. Ему сказали: «Иннокентий Николаевич‚ давайте отнимем ногу внизу». Он не согласился. Началась гангрена, нужно было отрезать выше. Он сказал – лучше умру и не дал резать. И оставил нас двоих сирот. Папа любил маму безумно, и она его. Они вместе прожили четырнадцать лет. Умер папа в 1927 году. Похоронили его в Бирюсе. Когда папа умер, мне было четыре года.

Второй папа был Ярославцев Алексей Федорович. Он сватал мою маму еще в девушках, но за него не отдали. Может, потому что он очень бедный был. Ярославцевы были из ссыльных. Их деда вели в Сибирь в кандалах, а на телеге сидела его жена и пять гавриков. Ярославцевы строили дома. В Овсянке они построили всей семьей 11 домов. И дома эти стоят такие хорошие, такие крепкие, из лиственницы.

Второй мой папа все время рыбачил, рыба у нас всегда была. Когда здесь Колчак проходил, отец забрал лошадей и ушел в тайгу, там пробыл какое-то время. Колчаковцы прошли, и он остался невредим.

Помню, пaпa сидит, сети вяжет, готовится к рыбалке. В войну ему уже 62 года было, в армию его не взяли и на завод тоже не взяли. Папа такой юркий был старичок. Не родной был, а меня любил.

А убили его 14 октября 1947 года, свои, овсянские же. Они поехали на рыбную ловлю на Ману, и его убили из-за крупы и за куль муки. Так его и не нашли.

Сестра у меня Вычужанина Агриппина Иннокентьевна, родилась в 1925 году в Бирюсе, умерла 22 ноября 1992 года в Алма-Ате. Брат – Ярославцев Николай Алексеевич, родился в 1928 году в Овсянке.

Когда папы не стало, Коля учился в шестом классе, Груша в восьмом. Мама не работала, она еще и глухая была.

 

***

В Овсянку наша семья приехала в 1927 году. Мама неграмотная была, а все равно знала весь алфавит и научила, можно сказать, меня читать. Я лучше всех читала в первом классе. Когда пришла, уже умела читать.

Помню, как первый раз кино привезли в Овсянку. Детям нельзя, а мы хоть под юбкой у мамы, но все равно пролазили и сидим смотрим. Кино показывали в клубе. Клуб был возле Фокиной речки на берегу. Помню, мужики крутили по очереди, динамо, что ли. Ой, сколько радости было! Ой, идут люди на нас, ой, задавят!

Я всю жизнь дружила с мальчишками. Мы все время вместе были: Ванька Скок (Скоков), Тонька Булка (Вычужанина) и Ванька Кот (Фокин). В четвертом классе нам с Ванькой поручение дали написать лозунг «Наша политика – политика мира». Я побежала домой за калачом, кушать хотелось очень. Скок Ваня остался писать лозунг и что написал: «Наша политка – политка мира». Я пришла, говорю: «Ты что написал?» – Он отвечает: «Ну все написал, домой сейчас пойдем» – «Да ты что, нам Елена Михайловна такое задаст! Давай на обратной стороне будем писать». А чернила уже кончились. И все испортили, так переживали потом, а надо было вывесить плакат на почетном месте в клубе.

С Виктором Астафьевым мы учились‚ кажется в одно время, но я постарше, что ли, на год была. По школе я его сильно не помню. А вот по ягоды мы ходили‚ помню. Увидели – низовские идут, опять нас налупят или отберут ягоды. Вот обязательно подкараулят низовские верховских бить! Вверх по Енисею – верховские до Фокиной речки, а ниже – низовские. В том числе и Витьку мы боялись Астафьева, как огня.

Председателем колхоза была Татьяна Яковлевна. Она заботилась о нас. Варили нам в тяжелое время 1933 года щи и раздавали в котелках. Придешь с котелком, нальют щей на троих ребятишек. И, помню, пшенку-кашу давали. Такое было тяжелое время. Но детей не бросали в такое трудное время.

 

***

Васю-поляка мы все дразнили: «Вася-поляк, штаны горят». А ведь, оказывается, он был сосланный, революционер. Нас потом мама крапивой нажалила, не стала я бегать дразниться. На скрипке он хорошо играл. Он мангазину сторожил. Это был большущий дом. Туда свозили зерно. Кому зерна не хватит, оттуда выдавали. У Васи-поляка прямо как землянка была, он рядом с мангазиной жил. Большинство людей жалели Васю, он слепой был. Ему подавали. Там возле него всегда много крапивы было и конопли. Мы, ребятишки‚ всегда насобираем, насушим и едим эти конопляные семечки. Очень вкусно.

 

***

Увалы Овсянские – сюда в Троицу выходила вся деревня. Делали верещаги, доставали черемшу. Верещага – это яйца, разболтанные на молоке и зажаренные. А мы ждем, когда пирожки или что останется. Взрослые сидят водку пьют и песни поют. Здесь вся родня собиралась в кучу. Здесь сидят Юшковы, там Шахматовы, там Потылицыны, там Ярославцевы. Все перемешались, все переженились.

 

***

Я трудолюбивая была. Вот здесь, где мы сидим, были сплошные ягоды, была земляника. Утром галоши надеваем и идем за ягодами. А змей было полно‚ страшно. А еще змеи были даже летучие, красные. Раньше навоз на поля не вывозили, а в сторонку туда, за клуб за этот возили. Вот там и водились эти красные змеи. Мы туда не ходили, боялись. А все равно они приползали сюда. Мы сколько раз убивали змей. Убьем – ой, сорок грехов слетело.

 

***

Однажды я маму спасла. Я хорошо плавала. У Манского быка на ту сторону мы поехали за брусникой, в Боровую. И вот надо же было перевернуться лодке. Все оказались под водой, барахтаются все. Мама у меня оказалась на той стороне. И я ее раз – подхватила и ручонками гребу, гребу. И все-таки я ее спасла, вытащила из беды. Все спаслись, но такая там была быстрота, этот Манский бык. Там трудно было подниматься на лодках. Бурный он был.

 

***

Закончила я в Овсянке четыре класса‚ получила премию, дали три метра ситки за хорошие успехи.

Потом переехала в Красноярск учиться в пятом классе. Жила вначале у дяди Ивана Николаевича и тети Мани. Сижу раз у них, идет мимо тетя Дуся. Она заговорила со мной‚ спросила, чья я буду. Я ответила. Тетя Дуся пригласила меня к себе жить, и я согласилась

Жила я у Евдокии Дмитриевны и Михаила Андреевича Белоглазовых тринадцатой по счету прислугой. Моя обязанность была мыть полы, ходить по воду, мыть обувь (галоши), чистить морковку и разные другие обязанности. По воду бегала на улицу Лебедевой. Два ведра воды стоили одну копейку. Далеко было носить воду. Для меня это была самая тяжелая работа. Особенно тяжело было, когда хозяйка затевала стирку и воды много надо было. У хозяйки была большая деревянная ванна, в ней и стирали. Учить уроки некогда было.

Спала я на полу, на матрасе, и еще две собаки рядом. После того как хозяйский сын приехал и пристыдил родителей, они разрешили мне спать на кованом сундуке.

 

***

В пятом классе пала за мной приехал. Он работал на Известковом заводе – это напротив Овсянки, на другой стороне Енисея. Они там жгли двухметровые бадоги и выжигали известь. Самую лучшую известь здесь выжигали, продавали в Красноярске. А летом пaпa рыбачил от сплава, для столовой рыбу добывал.

И вот папа приехал – говорит, что елку открывает известковый завод. Собирают на елку всех детей рабочих. И в клубе, помню, мне дали коньки за учебу. Настоящие коньки. Брат Колька их износил, эти коньки, а я всегда каталась на деревянных. Не санок ведь, ничего не было. Мы эти коньки сами строгали – чурка да и чурка.

В мае месяце окончила я семь классов и приехала в Овсянку. Меня пригласили на комсомольское собрание. Луцаков был председателем сельсовета и сразу заинтересовался мной. Говорит: «Давай-ка, девушка, вступай в комсомол». Начали агитировать, и я с удовольствием в комсомол подала заявление, здесь, в Овеянке. В 1938 году вступила в комсомол, и мне дали работу. Сразу дали общественное поручение пойти в бригаду подсобного хозяйства, это за 6-8 километров. И я пошла с милиционером Субботиным вдвоем. Нужно было какой-то листок боевой выпустить. Были выборы, меня назначили агитатором, а голосовать мне еще нельзя было. Мне еще шестнадцать лет было.

 

***

В 1938-1939 году я закончила одиннадцатимесячные учительские курсы и назначена была заведующей Киндяковской школой. Образование у меня считалось среднее, потому что 7 классов и курсы были. Я в той школе учила допризывников с трех деревень. Три предмета было: русский, математика и география. С военкомата приехали, попросили обязательно их научить географии. У многих ни одного класса образования не было. Надо было хоть адрес научить писать, чтобы с армии могли письмо отправить. Все они колхозники были. Работали, учиться некогда было. Поработала там два года, потом переехала в Овсянку. В Овсянской школе вела физкультуру, а также третий и четвертый класс. Как раз в это время и Петя Астахов попал ко мне. Его учила. И моя невестка Люба у меня училась.

 

***

Бабушка Петра Астахова, Надежда Антоновна Астахова, была очень уважаемым человеком. Ее всегда просили поприсутствовать при родах, чтобы она направляла. Они вообще были очень уважаемые люди. Впервые у них в деревне появился граммофон, у Петиных родителей. Мы тогда все бегали, все слушали. Они поставят его прямо в окошко, а мы все смотрим: «Боже мой, там говорят, там поют!»

Но я помню, что одеты-то были не очень ребятишки. Я помню, как ко мне Петя в школу ходил – у него была разная обувь. Помню, в одном галоше и в каком-то одном чирке бегал в школу Ребятишки смеялись, а я как тигрица за него. Он математик великолепный, а я детей-математиков страшно любила.

Детей у них в семье много росло. Клава (Старшая сестра П.Г. Астахова. – Прим. ред.) моя подружка была, считай. Умерла уже. Петины мама и бабушка – «кузнечихи» их звали – мы с ними дружили и всегда ходили по ягоды в Шагино, за 50 км. Раз по ягоды пошли – я медведя живого увидела. Медвежонок ел ягоды возле меня, а медведица дальше была. Я закричала маму. А Петина мать как увидела медведя, да как закричит: «Бабы, тошноньки!» Опрокинула подойник и начала стучать, чтобы отпугнуть медведя. У медведицы было два медвежонка, один возле меня, а один возле нее пасся. Медведица рычала, рвала когтями старый пень и звала второго медвежонка. Мы убежали. С испугу мы тогда чуть не заблудились.

Когда Петя приезжает, он в первую очередь заходит к нам, к Коле с Любой, они же друзья.

Письмо Петра Астахова Антонине Вычужаниной

 

***

Во время войны я старшей вожатой была по школе, работала физруком до седьмого класса. Зимой вот здесь на лыжах катались с ребятишками.

Как комсомолку меня отправили с подарками в госпиталь в Красноярск – он был в школе № 10. Приехали, привезли подарки: молоко кружками, мой класс книги собрал. Человек пять нас поехало. Продавщица, помню, с Маны тоже поехала. Забрали полушубок, нашли варежки, носки шерстяные.

В госпитале нас встречал самый главный их комиссар. Сразу провели нас на сцену. Я помню, сидела с тувинцем. Они привезли для армии, для госпиталей целый вагон мяса. Я в тот раз не выступала, а сидела как почетная гостья. И что вы думаете? Утром у меня уроки в четвертом классе. Я ушла из госпиталя, даже не покушала (там обед для нас приготовили), а я пошла. Решила испытать себя: а как на фронте смогла бы я идти одна ночью от Красноярска до Овсянки.

Стала спускаться к железнодорожному мосту, загудели гудки. Видимо, в определенное время эти гудки были. И вот я одна шла этими сугробами, этой единственной дорогой. Тогда уже Зоя Космодемьянская прославилась. А я думаю: что я, хуже, что ли? И я пройду. Под утро дошла до дома. Утром пришла в школу, зашла в класс и начала урок. Вот так проверяла я себя на мужество.

***

Во время войны учителя не платили масло и мясо, а ведь надо было масла и мяса много уплатить – государству платили, такой налог был. И яиц надо было. С каждого, кто хозяйство держал. Нам с налогами было легче. Я приехала, правда, часы у меня были, я их продала одному учителю и уплатила налоги.

У мамы был налог на масло 5 кг и мясо. Курочек держали, с курочек тоже надо было по десятку яиц. Все это в сельпо принималось.

Тут нам американская помощь была, по 2 кг давали чего-то, масла что ли. Один раз даже вещи давали, кому блузочку, кому что. Это было всего один раз. И маме дали три вещички и платье.

***

В 1946 году я была назначена завучем Есаульского детдома. В 1947 году 15 мая у меня Валера родился, и меня поближе к маме перевели, чтоб водиться. Мама мне помогала растить Валеру.

 

Коллектив педагогов Есауловского детского дома. 1947 год

 

В июле 1949 года я была назначена заведующей Скитской школой. Дали мне две лошади. На одной я еду, в руках Валеру держу, а на второй едет технорук в Скиту, везет мой радиоприемник и батареи, вот такие вот здоровые. Мне за два месяца дали зарплату, и я купила радиоприемник, большущий такой. А еще я с собой везла учебники, тетради и глобус. На лошади переплавлялись через Ману.

Едем мы на лошадях, а сзади идет горюшко Карпо (К.А. Гаращенко. – Прим. ред.), отстать не может от Валеры. И проводил нас до самой Маны. И вот он мне чего-то так понравился. У Kapпo было два класса образования, но до чего собеседник чудесный. Kapпo Абрамовича когда из заключения привезли, поставили на квартиру к маме моей в Овсянке. И когда я на конференцию уезжала на семь дней, Валера его уже папой стал называть. Сын сам выбрал себе отца. А Kapпo от него без памяти был. У него двое сынов на Украине было, а он привык к Валерке, уже и не мог расстаться. А мама немножко схитрила, она мне этого женишка-то и нашла. И привела потом мне его в Скит стайку отремонтировать. Но я ей высказала потом, когда и с ней сотрудники МВД начали говорить: «Пусть она от него откажется! Подействуйте на нее». Но судьба, от нее никуда не уйдешь.

 

Карпо Абрамович Гаращенко с В.П. Астафьевым. 1970-е годы

 

***

В 1950 году я закончила училище. Работала счетоводом-кассиром шесть лет. По тайге верхом на лошади с двух сторон два куля денег возила. А однажды еду – навстречу секретарь райкома партии. Останавливает и говорит: «Товарищ Вычужанина, разрешите изъять ваш партийный билет». А уже собрание было, уже исключили меня из партии за то, что не отказалась от моего Карпа. «А вы кто?»  – спросила я. Он представился, и отдала я партийный билет. Не жалею, что не променяла своего Карпа на партию. Мы с ним 41 год прожили душа в душу.

***

У осталась реликвия семейная. Oбpaз Пресвятой Богородицы всех скорбящих. На картине прямо эта надпись сохранилась. Мама с папой любили друг друга. Мама шесть детей родила, и все они умирали. И вот как-то мать пошла по воду на Енисей, а мимо нее – старичок седой-седой. Остановился. «Что, матушка, на сносях?» – «На сносях, да вот бог детей не дает, умирают все». Старичок посоветовал маме после моего рождения взять веревочку, замерить меня и купить икону размером с мой рост. Мама так и сделала. Как мама рассказывала, купили эту икону в Скитском монастыре. Ей лет З00, не меньше. Вот эта икона меня в жизни, наверное, и спасает, выручает, когда мне трудно бывает. Я же и сына похоронила, когда ему был всего 31 год. Он умер 13 апреля 1979 года. Я его из Донецка привезла сюда похоронить. И Карпа похоронила, он умер 7 января 1991 года. Я же одна осталась.

Помню, когда снимался фильм («Сюда не залетали чайки». – Прим. ред.), художник Власов – он вроде это фильм оформлял, что ли – просил продать эту икону за 500 рублей. Я говорю: «Нет. Это личная реликвия, и я ее никогда никому не продам». Он меня очень убедительно просил. Но я твердо ответила нет.

 

Письмо бывших учеников А.И. Вычужаниной в дивногорскую газету "Огни Енисея"